В какой главе спор базарова и кирсанова

Спор Базарова и Кирсанова: кто прав?

Спор Базарова и Кирсанова Павла Петровича является весомым компонентом сюжета тургеневского романа «Отцы и дети». Первый воплощает чуткое к прогрессу поколение детей, второй – консервативных родителей. Иван Сергеевич свел в полемике жизненные позиции представителей двух разных поколений. Не зря внимание классика привлекла растущая конфронтация внутри общества. Он прозорливо, практически за десятки лет до русских революций, указал на примере спорящих главные противоборствующие силы зарождающегося движения: революционеров-демократов и консервативных либералов.

Краткая характеристика персонажей

Заметим парадокс романа: характерным в его сюжетообразующем противостоянии является убедительное доминирование позиций представителя младшего поколения. И это, несмотря на то, что помещика Тургенева самого следовало бы отнести к буржуям-либералам!
Буржуазная литературная критика давала в прессе уничижительные рецензии книге. В частности, г-н М. Антонович резюмировал о предубежденности автора, о том, что он незаслуженно унизил младшее поколение. Классика пытались «травить» за его взгляды. То есть он мог серьезно пострадать за правду, изложенную в произведении. К счастью, в его защиту подали свой голос ангажированные литературоведы, в том числе Д. Писарев и Н. Страхов.

Спор Базарова и Кирсанова Павла показан классиком как идейное противостояние двух неидеальных людей – типажей, взятых непосредственно из русской действительности.

Первый – родом из небогатой интеллигентной семьи, обладает очевидным созидательным потенциалом, однако он еще не состоялся как мужчина, как глава семьи. В нем еще много наносного, уходящего в зрелые годы.

Второй – потомственный аристократ, так и не сделавший карьеры по службе, опустошенный безнадежной любовью к светской львице княгине Р, – представляет типаж эдакого биоробота, бесцельно сибаритствующего.

Различия во внешности

Даже описывая внешность этих персонажей, автор использовал антитезу. Павел Петрович Кирсанов – мужчина 43 лет, среднего роста, выглядящий лет на семь моложе своего возраста. Он живет в свое удовольствие и по-аристократически ухожен. Следит за своей внешностью: всегда гладко выбрит, с ухоженными руками, в лаковых туфлях. Его брюки всегда выглажены, а воротнички – исключительной свежести.
С возрастом Кирсанов не обрюзг, сохранил элегантность и легкость движений, юношескую худобу и подтянутость. Приятная внешность и манеры поведения отличают его, однако при более тесном знакомстве бросается в глаза духовная пустота аристократа, поверхностность, холодность к окружающим.

Евгений Васильевич Базаров – молодой человек высокого роста с неправильными чертами продолговатого лица. При узких скулах его лоб непропорционально широкий. Зеленые глаза смотрят насмешливо и умно, нос заострен книзу.

Одет мужчина безвкусно, в мешковатые костюмы. У него длинные волосы песочного оттенка, внешность бесцветна и не запоминается. Впрочем, разговаривая с людьми, Базаров преображается, его наполняет энергия, привлекающая к нему окружающих.

Спор нового со старым

Их спор может разрешить лишь время да реальные факты. Эти персонажи настолько разные и нетерпимые друг к другу, что прийти самостоятельно к определенному согласию и логической констатации категорически не могут.

Они оба харизматичны и эгоистичны. Характерно, что спор Базарова и Кирсанова Павла в результате доходит до дуэли, к счастью, заканчивающейся комично. Попытаемся же рассудить этих спорщиков. Это вовсе не сложно, ведь мы обладаем возможностью взглянуть на предмет их несогласий, полагаясь на исторический опыт. О чем же пикируются до хрипоты представитель поколения детей и последователь взглядов отцов: Базаров и Кирсанов? Таблица споров, составленная нами по разделам, поможет представить данный конфликт мнений наглядно.

Предмет спора: какая общественная позиция наиболее актуальна для России?

Кирсанов проповедует поверхностный аристократический взгляд на существующий уклад общества, но, по большому счету, он абсолютно равнодушен к прогрессу. Его устраивает полностью существующий уклад жизни. Себя он почему-то относит к либералам, хотя никаких либеральных идей не высказывает. Это типичный отставной офицер-аристократ, на досуге занимающийся демагогией о своей прогрессивности. Как личность же он пустой, серый и бесталанный, хотя пытается произвести впечатление человека современного.

Вчерашний студент-медик является убежденным нигилистом. Существующий уклад жизни его абсолютно не устраивает. Для него не указ как дворяне-сибариты, так и забитые, бесправные крестьяне. По мнению Евгения, новую Россию следует строить, отбросив традиции и устои как первых, так и вторых, презирая чувства, относясь к природе, как к мастерской. На его взгляд, революция соответствует прогрессу. Ибо только изменив государство, можно изменить и его людей. Идейные споры Базарова и Кирсанова убедительно демонстрирует правоту первого. Не поэтому ли на его стороне автор романа?

Предмет спора: как следует относиться к крестьянству?

Павел Петрович всегда очень красиво и уважительно рассказывает о народе. Иногда, чисто по-барски, он оказывает крестьянам грошовую материальную помощь. Однако поступает так не от души, а, скорее, для форсу. В действительности же Кирсанов сторонится крестьян. Он даже не переносит их запаха, а при общении подносит к носу флакончик с одеколоном. Дворовые также чувствуют разделяющую их с барином пропасть. Для них он иностранец.

Отношение к народу Базарова деформировано радикальной теорией: он смотрит на простых людей свысока, допуская небрежные высказывания. Однако внутренний его менталитет – сродни крестьянскому. Хотя Евгений грубоват и насмешлив к дворовым, те его понимают и уважают.

Предмет спора: отношение к Богу и религии

Линии спора Кирсанова и Базарова о Боге эфемерны – это противостояние неискренно верующего и богоборца. Первый, естественно, проигрывает. Павел Петрович в вопросах свободы совести верен себе. Он представляет собой сплошную имитацию. Его вера в Бога напускная. Инициируя дуэль, он не просто показывает свою гордыню, но и покушается на убийство ближнего (Первая Заповедь). Чего уж дальше говорить?

Базаров – атеист. Он считает разум главной движущей силой мироздания. Арифметика и химия для него являются не только важнее поэзии и искусства, но и соизмеримы с ними. Это, конечно, заблуждение. Однако Евгений столь горячо в него уверовал, его позиция столь эмоциональна, что и в этом споре побеждает Кирсанова.

Спор о правильной жизненной позиции

Принципы жизни Павла Петровича сводятся к внешней стороне аристократизма. Для него это означает быть одетым с иголочки, проявлять любезность в общении. Он читает английскую прессу, следует британскому стилю. Внутренняя сторона аристократизма – генетическая связь с Родиной, коей обладали Пушкин, Толстой, Тургенев, Терещенко, Столыпин. Однако это для Кирсанова слишком сложно.

Жизненный принцип Базарова (хоть он и отрицает наличие таковых), пожалуй, все-таки имеется. Рискнем его сформулировать. Скорей всего это – «быть, а не казаться»! Ему чуждо сибаритство дворянства. Он постоянно занят трудом, при этом веря, что лучшая награда человеку – это осязаемые, весомые результаты его работы.

Спор о пользе искусства

Эстетический уровень Павла Петровича, очевидно, находится на уровне начальных классов гимназии. Тем не менее, он проявляет снобизм, декларируя свою любовь к искусству, картинно воздевая глаза к небу. Однако при этом его взор пуст. Спор Кирсанова и Базарова (таблица это отражает) заканчивается победой ошибочных взглядов последнего. Павел Петрович, безразличный к высокому проявлению человеческого духа, аргументировать, что «красота спасет мир», не может.

Евгений Базаров – убежденный нигилист и материалист. Говоря современным языком, он «троллит» представителей искусства, даже Пушкина. Читателей обнадеживает только его наивность, ведь он толком не знает творчества гения.

Спор о любви и отношении к женщине

Павел Кирсанов, судя по своим речам, настоящий джентльмен и последний романтик. Он всегда уважительно и страстно рассуждает о дамах. Однако его биография свидетельствует лишь о блестящих любовных похождениях в молодости. Встретив такую же, как и сам, княгиню Р, охотницу за страстями, он не распознает в ней потребительского интереса к себе, и его личная жизнь терпит фиаско.

Кирсанов в угоду своему эго способен лишь обозначить свое отношение к женщине (дуэль из-за Фенечки), однако полюбить этот внутренне опустошенный человек уже не может.

Молодой Евгений Васильевич, наслушавшийся нигилистской чуши, вначале декларирует свою отрешенность от чувств, любви и т. п. Однако это не более чем ребячество. Его влюбленность в Анну Сергеевну Одинцову все же пробуждает в нем глубокое чувство. Настоящее, непоказное, природное благородство проявляется в нем, когда он, одновременно умирая, прощается и объясняется в любви Одинцовой. Спор Кирсанова и Базарова (таблица наглядно сопоставляет внутреннюю природу оппонентов) проигран обоими. Правда, с небольшой поправкой. Внесем ясность: любовь женщины не панацея для мужчины, она лишь увеличительное стекло для его недостатков либо достоинств.

Базарова любовь морально возвысила, Кирсанова же – уничтожила.

Заключение

Диаметрально противоположные взгляды выказывают Базаров и Кирсанов. Таблица споров, сгруппированная по разделам, это наглядно демонстрирует. Почему же столь подробно показывает Тургенев такое противостояние? Да потому что это панорама идейного столкновения политических сил внутри России: старых, загнивающих, отживших и новых, несовершенных, но динамичных.

Вместе с этим нужно признать глубину ума классика, выбравшего именно эти темы споров Базарова и Кирсанова. Ведь если попытаться их экстраполировать на наше современное общество, то мы также получим диаметрально различные толкования от представителей разных слоев населения. Спор поколений будет продолжаться вечно.

Заканчивая, резюмируем: здоровье всякого общества зависит от баланса мнений, от умения найти компромисс и правильный путь развития. Говоря фигурально, незаконченный, «зависший в воздухе» спор Базарова и Кирсанова, накаляясь со временем, перерос в революционную ситуацию. Как грустно, что классиков вовремя не слышат!

fb.ru

Сочинение спор Базарова и Кирсанова в романе Отцы и дети (Тургенев И. С.)

Конечно, в споре между героями нельзя придерживаться какой-то одной стороны.

«Без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе, – а в аристократе эти чувства развиты, — нет никакого прочного основания общественному благу» — доказывает Кирсанов. И он, действительно, прав, потому что он высказывает прописные истины.

«Вы вот уважаете себя и сидите, сложа руки; какая ж от этого польза для общественного блага? Вы бы не уважали себя и то же бы делали», — возражает Базаров. Но с ним можно согласиться лишь отчасти: может, он и прав насчет Кирсанова, «сидящего сложа руки», но если бы не было в человеке уважения, то вряд ли он делал то же самое.

Наверно, такой человек только бы разрушал и был бы гораздо хуже.

Далее речь зашла о народе. Базаров утверждал, что никакие иностранные слова не нужны русскому народу: «Ведь не нужна же логика, чтоб положить кусок хлеба в рот, когда вы голодны». А Кирсанов воспринимает это как оскорбление народа.

По-моему, прав Базаров, потому что всеете умные слова, «отвлеченности» — от них нет пользы и они не нужны русскому мужику, потому что он работает и до этих «глупостей» ему дела нет. Но Базаров не прав в отрицании искусства, поэзии, да и всего остального. По его мнению, выходит, что все, что создавалось на протяжении веков, бесполезно.

Но была мысль, высказанная Кирсановым, с которой согласились обе стороны: «Русский народ свято чтит предания, он патриархальный, он не может жить без веры…»

Но Базаров хочет «место расчистить» для тех, кто будет верить только в то, что полезно.

Кирсанов же говорит, что это значит идти против народа, что Базаров – не русский человек. А Базаров отвечает, что народ скорее всего увидит соотечественника в нем, чем в Кирсанове. Кирсанов говорит, что его противник презирает русского человека. На что Базаров отвечает, что тот заслуживает презрения. Но я с ним не согласна, хотя мое мнение сформировано другим временем…

Потом идет долгая речь Базарова, в которой он сообщает, что если говорить о проблемах (взятки, дороги, торговля, отсутствие правильного суда), то они не решатся: «Свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке».

А Кирсанов высказывает предположение о позиции Базарова: «И решились сами ни за что серьезно не приниматься».

Действительно, эти мысли Базарова очень точные, но выводы, которые он сделал, на мой взгляд, неправильные.

Кирсанов убежден, что у нигилизма нет будущего: «Есть миллионы, которые не позволят вам попирать ногами свои священнейшие верования, которые раздавят вас!»

«Коли раздавят, туда и дорога», — отвечает Базаров, который все-таки верит, что Кирсанов не прав («От копеечной свечи Москва сгорела»).

Далее речь опять заходит об искусстве.

«Мне сказывали, что в Риме наши художники в Ватикан ни ногой.

Рафаэля считают чуть не дураком, потому что это, мол, авторитет; а сами бессильны и бесплодны до гадости, а у самих фантазия дальше « Девушки у фонтана» не хватает, хоть ты что!» — негодует Кирсанов. А Базаров на это просто отвечает: «По-моему, Рафаэль гроша медного не стоит, да и они не лучше его». Конечно, Базаров не прав в этом, потому что искусство вечно, и им восхищаются люди на разных концах света в разные эпохи.

И Кирсанов после этого спора приходит к правильному, но лишь отчасти, выводу: «Прежде молодым людям приходилось учиться; не хотелось им прослыть за невежд, так они поневоле трудились. А теперь им стоит сказать: все на свете вздор! – и дело в шляпе». После этого Базаров решает прекратить разговор, считая, что он зашел слишком далеко. Но этот спор, по-моему, мало повлиял на обе стороны, каждая из них осталась при своем мнении.

Базаров прав, что надо что-то делать; надо проверять любую истину. Павел Петрович прав в том, что нельзя отрицать достижения предыдущих поколений.

Эффективная подготовка к ЕГЭ (все предметы) — начать подготовку

www.kritika24.ru

«Споры Базарова и П.П.Кирсанова в романе И.С.Тургенева “Отцы и дети»»

Извечное желание писателя разобраться во всем, что происходит в данный период в его стране, присуще и И.С.Тургеневу. Ярким романом, отразившим целую эпоху в историческом развитии России второй половины XIX века явился роман «Отцы и дети». В книге писатель отразил не только противоречия разных поколений, но и, в большей степени, — борьбу двух социально-политических лагерей, сложившихся в России к 60-м годам XIX века.

Сюжет романа построен на противопоставлении двух мировоззрений, двух политических

направлений — дворян-либералов и революционеров-демократов. В таком ключе противоборства Тургенев поднимает важные вопросы в развитии общества: социально-экономические, нравственные, культурные и многие другие. Эти вопросы обсуждают в своих спорах два героя романа.

Базаров — яркий представитель революционной демократии, выразитель новых мыслей, идей, рожденных новым временем. Он противопоставляется в романе либеральному

дворянству, представленному Павлом Петровичем Кирсановым. Их резкие расхождения во взглядах мы замечаем уже в первом споре героев.

Возмущаясь нигилизму Базарова, Павел Петрович — аристократ и либерал, стремится доказать, что дворянство и аристократия, как лучшая его часть, являются движущей силой

общественного развития. Именно здесь рождаются верные пути к прогрессу и идеалу —

«английской свободе», коей является конституционная монархия. Но за словами Кирсанова Базаров видит лишь веру в перемены и пассивную надежду, и потому

считает аристократов неспособными к действию. Базаров отвергает либерализм,

отрицает способность дворянства вести Россию к будущему. Павел Петрович, не

усматривая за нигилизмом и эгоцентризмом молодежи активного желания заменить веру

знанием, а надежду — действием, не приемлет взгляды Евгения и резко осуждает

нигилистов за то, что те «никого не уважают», живут без принципов и идеалов.

Не соглашаясь со всеотрицанием нигилистов, Кирсанов считает их ненужными и

бесполезными: «Вас всего четыре с половиной человека». ‘На это-Базаров ему лаконично отвечает: «От копеечной свечи Москва сгорела». Под отрицанием «всего» Базаров прежде всего имеет в виду религию, самодержавно-крепостнический строй, общепринятую мораль. Проповедуют же нигилисты в первую очередь необходимость революционных

действий, критерием которых является народная польза.

Базаров утверждает, что народ по духу своему революционен, поэтому нигилизм – проявление именно народного духа. На что Кирсанов возражает ему, указывая на религиозность и патриархальность русского мужика. Павел Петрович прославляет крестьянскую общину, семейный уклад жизни. Но споря с ним, Базаров говорит, что народ не понимает собственных интересов, что он темен и невежественен, и считает необходимым отличат народные интересы от народных предрассудков, Евгений непримиримо выступает против барства и рабства народа.

Еще один немаловажный вопрос, затрагиваемый в спорах «отцов и детей» — отношение к

искусству и природе. В этом вопросе автор не разделяет мнения своего героя. Оно остается на стороне оппонента, который благословляет и прославляет искусство,

Базаров же не понимает и не любит Пушкина, не восхищается живописью:»Рафаэль гроша

ломаного не стоит», отрицает значимость искусства вообще. К природе он подводит

сугубо материалистически: «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней — работник».

В спорах с Павлом Петровичем раскрываются зрелость ума и глубина суждений Базарова, его честность и непримиримость. Во всех спорах последнее слово оставалось за Базаровым. Компромисс между героями Тургенева невозможен, потверждением этому является их дуэль.

На чьей стороне автор? По возрасту, характеру, образу жизни Тургенев был «отцом», но

будучи либералом по убеждениям, он утверждал: «Вся моя повесть направлена

против дворянства как передового класса». И все же герой в конце романа умирает. В

предсмертной сцене Базаров верен своим идеалам до конца, он не сломлен, гордо

смотрит смерти в глаза. Смерть Базарова в художественном смысле оправдана. Не

встретив единомышленников или «родственных элементов», Базаров должен был умереть, чтобы остаться Базаровым. Тургенев создал «фигуру сумрачную, дикую. сильную. — и все-таки обреченную на погибель потому, что она все-таки стоит еще с преддверии будущего». Споры Кирсанова с Базаровым имеют идейное значение, они раскрывают основную мысль романа. Они придают особую остроту сюжету, служат характеристикой каждого героя, они показывают превосходство новых, прогрессивных идей над старыми, вечное движение к прогрессу.

www.allsoch.ru

Отцы и дети (Тургенев)/Глава 10

— Я сам так думаю, — заметил одобрительно Аркадий. — « Stoff und Kraft » написано популярным языком…

— Вот как мы с тобой, — говорил в тот же день после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете, — в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.

— Да почему он ушел вперед? И чем он от нас так уж очень отличается? — с нетерпением воскликнул Павел Петрович. — Это все ему в голову синьор этот вбил, нигилист этот. Ненавижу я этого лекаришку; по-моему, он просто шарлатан; я уверен, что со всеми своими лягушками он и в физике недалеко ушел.

— Нет, брат, ты этого не говори: Базаров умен и знающ.

— И самолюбие какое противное, — перебил опять Павел Петрович.

— Да, — заметил Николай Петрович, — он самолюбив. Но без этого, видно, нельзя; только вот чего я в толк не возьму. Кажется, я все делаю, чтобы не отстать от века: крестьян устроил, ферму завел, так что даже меня во всей губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями, — а они говорят, что песенка моя спета. Да что, брат, я сам начинаю думать, что она точно спета.

— А вот почему. Сегодня я сижу да читаю Пушкина… помнится, «Цыгане» мне попались… Вдруг Аркадий подходит ко мне и молча, с этаким ласковым сожалением на лице, тихонько, как у ребенка, отнял у меня книгу и положил передо мной другую, немецкую… улыбнулся, и ушел, и Пушкина унес.

— Вот как! Какую же он книгу тебе дал?

И Николай Петрович вынул из заднего кармана сюртука пресловутую брошюру Бюхнера, девятого издания. Павел Петрович повертел ее в руках.

— Гм! — промычал он. — Аркадий Николаевич заботится о твоем воспитании. Что ж, ты пробовал читать?

— Либо я глуп, либо это все — вздор. Должно быть, я глуп.

— Да ты по-немецки не забыл? — спросил Павел Петрович.

— Я по-немецки понимаю.

Павел Петрович опять повертел книгу в руках и исподлобья взглянул на брата. Оба помолчали.

— Да, кстати, — начал Николай Петрович, видимо желая переменить разговор. — Я получил письмо от Колязина.

— От Матвея Ильича?

— От него. Он приехал в *** ревизовать губернию. Он теперь в тузы вышел и пишет мне, что желает, по-родственному, повидаться с нами и приглашает нас с тобой и с Аркадием в город.

— Ты поедешь? — спросил Павел Петрович.

— И я не поеду. Очень нужно тащиться за пятьдесят верст киселя есть. Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе; черт с ним! будет с него губернского фимиама, обойдется без нашего. И велика важность, тайный советник! Если б я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку, я бы теперь был генерал-адъютантом. Притом же мы с тобой отставные люди.

— Да, брат; видно, пора гроб заказывать и ручки складывать крестом на груди, — заметил со вздохом Николай Петрович.

— Ну, я так скоро не сдамся, — пробормотал его брат. — У нас еще будет схватка с этим лекарем, я это предчувствую.

Схватка произошла в тот же день за вечерним чаем. Павел Петрович сошел в гостиную уже готовый к бою, раздраженный и решительный. Он ждал только предлога, чтобы накинуться на врага; но предлог долго не представлялся. Базаров вообще говорил мало в присутствии «старичков Кирсановых» (так он называл обоих братьев), а в тот вечер он чувствовал себя не в духе и молча выпивал чашку за чашкой. Павел Петрович весь горел нетерпением; его желания сбылись наконец.

Речь зашла об одном из соседних помещиков. «Дрянь, аристократишко», — равнодушно заметил Базаров, который встречался с ним в Петербурге.

— Позвольте вас спросить, — начал Павел Петрович, и губы его задрожали, — по вашим понятиям слова: «дрянь» и «аристократ» одно и то же означают?

— Я сказал: «аристократишко», — проговорил Базаров, лениво отхлебывая глоток чаю.

— Точно так-с: но я полагаю, что вы такого же мнения об аристократах, как и об аристократишках. Я считаю долгом объявить вам, что я этого мнения не разделяю. Смею сказать, меня все знают за человека либерального и любящего прогресс; но именно потому я уважаю аристократов — настоящих. Вспомните, милостивый государь (при этих словах Базаров поднял глаза на Павла Петровича), вспомните, милостивый государь, — повторил он с ожесточением, — английских аристократов. Они не уступают йоты от прав своих, и потому они уважают права других; они требуют исполнения обязанностей в отношении к ним, и потому они сами исполняют свои обязанности. Аристократия дала свободу Англии и поддерживает ее.

— Слыхали мы эту песню много раз, — возразил Базаров, — но что вы хотите этим доказать?

— Я эфтим хочу доказать, милостивый государь (Павел Петрович, когда сердился, с намерением говорил: «эфтим» и «эфто», хотя очень хорошо знал, что подобных слов грамматика не допускает. В этой причуде сказывался остаток преданий Александровского времени. Тогдашние тузы, в редких случаях, когда говорили на родном языке, употребляли одни — эфто, другие — эхто: мы, мол, коренные русаки, и в то же время мы вельможи, которым позволяется пренебрегать школьными правилами), я эфтим хочу доказать, что без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе, — а в аристократе эти чувства развиты, — нет никакого прочного основания общественному… bien public , [3] общественному зданию. Личность, милостивый государь, — вот главное: человеческая личность должна быть крепка, как скала, ибо на ней все строится. Я очень хорошо знаю, например, что вы изволите находить смешными мои привычки, мой туалет, мою опрятность наконец, но это все проистекает из чувства самоуважения, из чувства долга, да-с, да-с, долга. Я живу в деревне, в глуши, но я не роняю себя, я уважаю в себе человека.

— Позвольте, Павел Петрович, — промолвил Базаров, — вы вот уважаете себя и сидите сложа руки; какая ж от этого польза для bien public ? Вы бы не уважали себя и то же бы делали.

Павел Петрович побледнел.

— Это совершенно другой вопрос. Мне вовсе не приходится объяснять вам теперь, почему я сижу сложа руки, как вы изволите выражаться. Я хочу только сказать, что аристократизм — принсип, а без принсипов жить в наше время могут одни безнравственные или пустые люди. Я говорил это Аркадию на другой день его приезда и повторяю теперь вам. Не так ли, Николай?

Николай Петрович кивнул головой.

— Аристократизм, либерализм, прогресс, принципы, — говорил между тем Базаров, — подумаешь, сколько иностранных… и бесполезных слов! Русскому человеку они даром не нужны.

— Что же ему нужно, по-вашему? Послушать вас, так мы находимся вне человечества, вне его законов. Помилуйте — логика истории требует…

— Да на что нам эта логика? Мы и без нее обходимся.

— Да так же. Вы, я надеюсь, не нуждаетесь в логике для того, чтобы положить себе кусок хлеба в рот, когда вы голодны. Куда нам до этих отвлеченностей!

Павел Петрович взмахнул руками.

— Я вас не понимаю после этого. Вы оскорбляете русский народ. Я не понимаю, как можно не признавать принсипов, правил! В силу чего же вы действуете?

— Я уже говорил вам, дядюшка, что мы не признаем авторитетов, — вмешался Аркадий.

— Мы действуем в силу того, что мы признаем полезным, — промолвил Базаров. — В теперешнее время полезнее всего отрицание — мы отрицаем.

— Как? не только искусство, поэзию… но и… страшно вымолвить…

— Всё, — с невыразимым спокойствием повторил Базаров.

Павел Петрович уставился на него. Он этого не ожидал, а Аркадий даже покраснел от удовольствия.

— Однако позвольте, — заговорил Николай Петрович. — Вы все отрицаете, или, выражаясь точнее, вы все разрушаете… Да ведь надобно же и строить.

— Это уже не наше дело… Сперва нужно место расчистить.

— Современное состояние народа этого требует, — с важностью прибавил Аркадий, — мы должны исполнять эти требования, мы не имеем права предаваться удовлетворению личного эгоизма.

Эта последняя фраза, видимо, не понравилась Базарову; от нее веяло философией, то есть романтизмом, ибо Базаров и философию называл романтизмом; но он не почел за нужное опровергать своего молодого ученика.

— Нет, нет! — воскликнул с внезапным порывом Павел Петрович, — я не хочу верить, что вы, господа, точно знаете русский народ, что вы представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой, каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он — патриархальный, он не может жить без веры…

— Я не стану против этого спорить, — перебил Базаров, — я даже готов согласиться, что в этом вы правы.

— И все-таки это ничего не доказывает.

— Именно ничего не доказывает, — повторил Аркадий с уверенностию опытного шахматного игрока, который предвидел опасный, по-видимому, ход противника и потому нисколько не смутился.

— Как ничего не доказывает? — пробормотал изумленный Павел Петрович. — Стало быть, вы идете против своего народа?

— А хоть бы и так? — воскликнул Базаров. — Народ полагает, что когда гром гремит, это Илья-пророк в колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с ним? Да притом — он русский, а разве я сам не русский?

— Нет, вы не русский после всего, что вы сейчас сказали! Я вас за русского признать не могу.

— Мой дед землю пахал, — с надменною гордостию отвечал Базаров. — Спросите любого из ваших же мужиков, в ком из нас — в вас или во мне — он скорее признает соотечественника. Вы и говорить-то с ним не умеете.

— А вы говорите с ним и презираете его в то же время.

— Что ж, коли он заслуживает презрения! Вы порицаете мое направление, а кто вам сказал, что оно во мне случайно, что оно не вызвано тем самым народным духом, во имя которого вы так ратуете?

— Как же! Очень нужны нигилисты!

— Нужны ли они или нет — не нам решать. Ведь и вы считаете себя не бесполезным.

— Господа, господа, пожалуйста, без личностей! — воскликнул Николай Петрович и приподнялся.

Павел Петрович улыбнулся и, положив руку на плечо брату, заставил его снова сесть.

— Не беспокойся, — промолвил он. — Я не позабудусь именно вследствие того чувства достоинства, над которым так жестоко трунит господин… господин доктор. Позвольте, — продолжал он, обращаясь снова к Базарову, — вы, может быть, думаете, что ваше учение новость? Напрасно вы это воображаете. Материализм, который вы проповедуете, был уже не раз в ходу и всегда оказывался несостоятельным…

— Опять иностранное слово! — перебил Базаров. Он начинал злиться, и лицо его приняло какой-то медный и грубый цвет. — Во-первых, мы ничего не проповедуем; это не в наших привычках…

— Что же вы делаете?

— А вот что мы делаем. Прежде, в недавнее еще время, мы говорили, что чиновники наши берут взятки, что у нас нет ни дорог, ни торговли, ни правильного суда…

— Ну да, да, вы обличители, — так, кажется, это называется. Со многими из ваших обличений и я соглашаюсь, но…

— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.

— Так, — перебил Павел Петрович, — так: вы во всем этом убедились и решились сами ни за что серьезно не приниматься.

— И решились ни за что не приниматься, — угрюмо повторил Базаров.

Ему вдруг стало досадно на самого себя, зачем он так распространился перед этим барином.

— А только ругаться?

— И это называется нигилизмом?

— И это называется нигилизмом, — повторил опять Базаров, на этот раз с особенною дерзостью.

Павел Петрович слегка прищурился.

— Так вот как! — промолвил он странно спокойным голосом. — Нигилизм всему горю помочь должен, и вы, вы наши избавители и герои. Но за что же вы других-то, хоть бы тех же обличителей, честите? Не так же ли вы болтаете, как и все?

— Чем другим, а этим грехом не грешны, — произнес сквозь зубы Базаров.

— Так что ж? вы действуете, что ли? Собираетесь действовать?

Базаров ничего не отвечал. Павел Петрович так и дрогнул, но тотчас же овладел собою.

— Гм. Действовать, ломать… — продолжал он. — Но как же это ломать, не зная даже почему?

— Мы ломаем, потому что мы сила, — заметил Аркадий.

Павел Петрович посмотрел на своего племянника и усмехнулся.

— Да, сила — так и не дает отчета, — проговорил Аркадий и выпрямился.

— Несчастный! — возопил Павел Петрович; он решительно не был в состоянии крепиться долее, — хоть бы ты подумал, что в России ты поддерживаешь твоею пошлою сентенцией! Нет, это может ангела из терпения вывести! Сила! И в диком калмыке, и в монголе есть сила — да на что нам она? Нам дорога цивилизация, да-с, да-с, милостивый государь, нам дороги ее плоды. И не говорите мне, что эти плоды ничтожны: последний пачкун, un barbouilleur , тапер, которому дают пять копеек за вечер, и те полезнее вас, потому что они представители цивилизации, а не грубой монгольской силы! Вы воображаете себя передовыми людьми, а вам только в калмыцкой кибитке сидеть! Сила! Да вспомните, наконец, господа сильные, что вас всего четыре человека с половиною, а тех — миллионы, которые не позволят вам попирать ногами свои священнейшие верования, которые раздавят вас!

— Коли раздавят, туда и дорога, — промолвил Базаров. — Только бабушка еще надвое сказала. Нас не так мало, как вы полагаете.

— Как? Вы не шутя думаете сладить, сладить с целым народом?

— От копеечной свечи, вы знаете, Москва сгорела, — ответил Базаров.

— Так, так. Сперва гордость почти сатанинская, потом глумление. Вот, вот чем увлекается молодежь, вот чему покоряются неопытные сердца мальчишек! Вот, поглядите, один из них рядом с вами сидит, ведь он чуть не молится на вас, полюбуйтесь. (Аркадий отворотился и нахмурился.) И эта зараза уже далеко распространилась. Мне сказывали, что в Риме наши художники в Ватикан ни ногой. Рафаэля считают чуть не дураком, потому что это, мол, авторитет; а сами бессильны и бесплодны до гадости, а у самих фантазия дальше «Девушки у фонтана» не хватает, хоть ты что! И написана-то девушка прескверно. По-вашему, они молодцы, не правда ли?

— По-моему, — возразил Базаров. — Рафаэль гроша медного не стоит, да и они не лучше его.

— Браво! браво! Слушай, Аркадий… вот как должны современные молодые люди выражаться! И как, подумаешь, им не идти за вами! Прежде молодым людям приходилось учиться; не хотелось им прослыть за невежд, так они поневоле трудились. А теперь им стоит сказать: все на свете вздор! — и дело в шляпе. Молодые люди обрадовались. И в самом деле, прежде они просто были болваны, а теперь они вдруг стали нигилисты.

— Вот и изменило вам хваленое чувство собственного достоинства, — флегматически заметил Базаров, между тем как Аркадий весь вспыхнул и засверкал глазами. — Спор наш зашел слишком далеко… Кажется, лучше его прекратить. А я тогда буду готов согласиться с вами, — прибавил он, вставая, — когда вы представите мне хоть одно постановление в современном нашем быту, в семейном или общественном, которое бы не вызывало полного и беспощадного отрицания.

— Я вам миллионы таких постановлений представлю, — воскликнул Павел Петрович, — миллионы! Да вот хоть община, например.

Холодная усмешка скривила губы Базарова.

— Ну, насчет общины, — промолвил он, — поговорите лучше с вашим братцем. Он теперь, кажется, изведал на деле, что такое община, круговая порука, трезвость и тому подобные штучки.

— Семья наконец, семья, так, как она существует у наших крестьян! — закричал Павел Петрович.

— И этот вопрос, я полагаю, лучше для вас же самих не разбирать в подробности. Вы, чай, слыхали о снохачах? Послушайте меня, Павел Петрович, дайте себе денька два сроку, сразу вы едва ли что-нибудь найдете. Переберите все наши сословия да подумайте хорошенько над каждым, а мы пока с Аркадием будем…

— Надо всем глумиться, — подхватил Павел Петрович.

— Нет, лягушек резать. Пойдем, Аркадий; до свидания, господа.

Оба приятеля вышли. Братья остались наедине и сперва только посматривали друг на друга.

— Вот, — начал наконец Павел Петрович, — вот вам нынешняя молодежь! Вот они — наши наследники!

— Наследники, — повторил с унылым вздохом Николай Петрович. Он в течение всего спора сидел как на угольях и только украдкой болезненно взглядывал на Аркадия. — Знаешь, что я вспомнил, брат? Однажды я с покойницей матушкой поссорился: она кричала, не хотела меня слушать… Я наконец сказал ей, что вы, мол, меня понять не можете; мы, мол, принадлежим к двум различным поколениям. Она ужасно обиделась, а я подумал: что делать? Пилюля горька — а проглотить ее нужно. Вот теперь настала наша очередь, и наши наследники могут сказать нам: вы мол, не нашего поколения, глотайте пилюлю.

— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli , и не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: какого вина вы хотите, красного или белого? «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновение…

— Вам больше чаю не угодно? — промолвила Фенечка, просунув голову в дверь: она не решалась войти в гостиную, пока в ней раздавались голоса споривших.

— Нет, ты можешь велеть самовар принять, — отвечал Николай Петрович и поднялся к ней навстречу. Павел Петрович отрывисто сказал ему: bon soir , [4] и ушел к себе в кабинет.

ru.m.wikisource.org