Римский историк тит ливий назвал законы

Римский историк тит ливий назвал законы

Хрестоматия по античной литературе. В 2 томах.
Для высших учебных заведений.
Том 2. Н.Ф. Дератани, Н.А. Тимофеева. Римская литература.
М., «Просвещение», 1965
OCR Бычков М.Н. mailto:[email protected]

(59 г. до н. э. — 17 г. я. э.)

Тит Ливий (Titus Livius) — крупнейший историк древнего Рима, родился в городе Патавии (современная Падуя; впоследствии в его языке находили какой-то местный колорит). Его родной город, принимавший участие в гражданской войне на стороне Помпея, воспитал республиканские симпатии будущего историка. Однако этот республиканизм не был агрессивным. Поэтому Август (который велел сжечь сочинения радикально настроенного историка Лабиена) лишь подсмеивался над Ливнем, называя его «помпеянцем». 142 книги были написаны Ливием, но сохранились из них некоторые «декады» (десятикнижия) да более поздние краткие обзоры («Periochae») его истории «от основания города» (Рима).
Рассматривая историю как «учительницу жизни» (magistra vitae), Ливии, подобно другим историкам I в. до н. э., тенденциозен; он хочет показать в назидание своей современности всю доблесть, высокое сознание гражданского долга и патриотизм предков, а такая тенденция как раз совпадала с реставрационной политикой Августа. Ливий не был историком в нашем смысле — исследователем. Желая воздействовать не только на ум, но и на чувства читателя, он, подобно Саллюстию, дает художественные характеристики, проявляет себя чудесным рассказчиком и великолепным оратором; он влагает искусные речи в уста исторических лиц. В словесном выражении, продолжая линию Цицерона, Ливий пишет длинными, закругленными периодами. Если его современник Вергилий был творцом «Энеиды» — римской истории в стихах, то всю историю Ливия можно назвать поэтической эпопеей древнего Рима в прозе.
Перевод всех дошедших книг — под ред. П. Адрианова, 6 томов (М., 1892-1899).

Есть предание, что когда Ганнибалу было приблизительно лет девять, он, по-детски ласкаясь к отцу своему Гамилькару, просил его взять с собою в Испанию, когда тот по окончании африканской войны с наемниками собирался туда увести свое войско; Гамилькар в это время приносил жертву. Тогда он подвел Ганнибала к алтарям и велел, прикоснувшись к святыням, поклясться, что при первой же возможности он станет врагом римскому народу. После смерти Газдрубала (преемника Гамилькара) воины по собственному почину понесли молодого Ганнибала в палатку главнокомандующего и провозгласили его полководцем; этот выбор был встречен громкими сочувствующими возгласами присутствующих, и народ впоследствии одобрил его. Еще раньше, когда Газдрубал пригласил его к себе в Испанию, об этом был возбужден вопрос даже в сенате. Ганнон, глава враждебной (Баркидам <Потомки Гамилькара Барки (молнии) - род, к которому принадлежало все семейство Ганнибала.>) партии, сказал: «Требование Газдрубала, на мой взгляд, справедливо; все-таки я полагаю, что исполнять его не следует». Когда эти странные слова возбудили всеобщее удивление и все устремили на него свои взоры, он продолжал: «Газдрубал считает себя вправе требовать той же услуги от сына, какую он сам оказал его отцу. Но мы. или мы боимся, как бы сын Гамилькара не ознакомился слишком поздно с соблазном неограниченной власти, с блеском отцовского царства? боимся, как бы не сделаться слишком поздно рабами того царя, который оставил наши войска в наследство своему зятю? Я требую, чтобы мы удержали этого юношу здесь, чтобы он подчинился законам, учился жить на равных правах с прочими: в противном случае это маленькое пламя сможет зажечь огромный пожар».
Все же Ганнибал был послан в Испанию. Одним своим появлением он обратил на себя взоры всего войска. Старым воинам показалось, что к ним вернулся Гамилькар, каким он был в свои лучшие годы: то же мощное слово, тот же повелительный взгляд, то же выражение, те же черты лица! Но вскоре он достиг того, что его сходство с отцом сделалось наименее значительным из тех качеств, которые располагали к нему бойцов.
Никогда еще душа одного и того же человека не была так равномерно приспособлена к обеим, столь разнородным, обязанностям — повелеванию и повиновению; трудно было поэтому различить, кто им более дорожил, главнокомандующий ли, или войско. Никого Газдрубал не назначал охотнее начальником отряда, которому поручалось дело, требующее отваги и стойкости; но и воины ни под чьим начальством не были более уверенны и более храбры. Насколько он был смел, бросаясь в опасность, настолько же был он осмотрителен в самой опасности. Не было такого труда, при котором он уставал бы телом или падал духом. И зной и холод он переносил с равным терпением; ел и пил столько, сколько требовала природа, а не для удовольствия; распределяя время для бодрствования и сна, не обращая внимания на день и ночь, — он уделял покою те часы, которые у него оставались свободными от работы; притом он не пользовался мягкой постелью и не требовал тишины, чтобы легче заснуть; часто видели его, как он, завернувшись в военный плащ, спал среди воинов, стоявших на карауле или в пикете. Одеждой он ничуть не отличался от ровесников; только по вооружению да по коню его можно было узнать. Как в коннице, так и в пехоте он далеко оставил за собой всех прочих: первым устремлялся в бой, последним после сражения оставлял поле.
Но в одинаковой мере с этими высокими достоинствами обладал он и ужасными пороками. Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство превосходило даже пресловутое «пуническое» вероломство. Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святыни.
Будучи одарен этими хорошими и дурными качествами, он в течение своей трехлетней службы под начальством Газдрубала с величайшим рвением исполнял все, наблюдал над всем, что только могло развить в нем зачатки великого полководца.

Перевод С.П. Кондратьева

РЕЧИ ГАННИБАЛА И СЦИПИОНА ПЕРЕД БИТВОЙ ПРИ ЗАМЕ

(КН. ХХХ, ГЛ. 30 И 31)
[Вторая Пуническая война приходила к концу. Ганнибал уже ряд лет держался на юге Италии, не имея сил для прежних смелых походов на Рим и Кампанию. С другой стороны, римские войска под предводительством Сципиона перешли в Африку и грозили самому Карфагену. Карфагенский сенат, испуганный и раздираемый интригами, решил вызвать из Италии Ганнибала, Скрежеща от гнева зубами, по словам Ливия, покидал Ганнибал Италию, где он провел почти двадцать лет. В Африке он застал всех в панике; вся надежда была на него. Быстрыми переходами он повел свои войска к Заме, где встретился с войсками Сципиона. Ганнибал уже видел, что у него мало шансов победить римлян. Поэтому до решительной битвы он предложил Сципиону повидаться с ним и лично переговорить. И вот между двумя армиями встретились эти «роковые» (как их называет Ливий) для своих народов вожди, каждый со своим переводчиком. Пораженные взаимным удивлением, они сначала долго молчали, потом Ганибал
первый стал говорить:]

(Гл. 30) . Если так решила судьба, чтобы я, впервые начавший войну с римлянами и столько раз державший победу почти в своих руках, сам же явился просить мира, то я радуюсь, что жребий выпал мне просить его именно у тебя. (4) И для тебя среди многих других почетных отличий не последней славой послужит то, что тебе уступил Ганнибал, которому боги даровали победы над столькими римскими вождями, и что именно ты положил конец этой войне, замечательной большим числом ваших поражений, чем наших. (5) Надо же было судьбе допустить и такую насмешку, что, взявшись за оружие в консульство твоего отца и впервые сразившись с ним как предводителем римского войска, я теперь безоружный прихожу к его сыну просить мира. (6) Конечно, лучше всего было бы, если бы нашим отцам боги вложили мысль — вам довольствоваться господством над Италией, а нам — над Африкой. Но прошедшее можно скорее порицать, чем его исправить. (8) Пожелав чужого, мы и вы должны были сражаться за свое, и не только вы видели войну в Италии, а мы в Африке, но и вы почти у ворот своих и «на стенах видели вражеские знамена и оружие, а мы из Карфагена слышим шум в римском лагере. (9) Итак, переговоры начинаются, когда вы — находитесь в лучшем положении, а этого-то — мысль о чем еще недавно мы с ужасом гнали от себя — вы же наиболее желали. Начинаем их мы, вожди, для которых в высшей степени важно заключение мира, и наши государства утвердят все, что бы мы ни решили. Нам нужно только такое настроение, которое не исключало бы спокойного обсуждения. (10) Что касается до меня, возвращающегося стариком на родину, откуда я уехал мальчиком, то мои годы, мои удачи и неудачи так уже воспитали меня, что я предпочитаю следовать руководству рассудка, а не счастья; (11) но я опасаюсь твоей молодости и постоянного счастия — обстоятельств, более располагающих к надменности, чем это нужно для спокойного обсуждения. Нелегко принимает в соображение неведомые превратности случая тот, кого судьба никогда не обманывала. (12) Чем я был при Тразимене <Тразименское озеро в Этрурии; близ него Ганнибал одержал победу над римлянами в 217 г. до н. э.>и при Каннах <Здесь в 216 г. до н. э. Ганнибал разгромил римлян.>, тем сегодня являешься ты. Судьба никогда не изменяла тебе, когда ты с величайшей отвагою затевал всякие предприятия, получив верховную власть в возрасте, едва годном для военной службы; (13) ты мстил за смерть отца и дяди, и самое несчастие вашего дома послужило тебе к достижению необыкновенной славы в высшей степени доблестного и почтительного к памяти родителей человека; ты вернул потерянные провинции Испании, прогнав оттуда четыре карфагенских войска; (14) будучи выбран консулом, ты переправился в Африку, в то время как у других не хватало мужества защищать Италию; уничтожив здесь два войска, взяв и предав огню в один час два лагеря, захватив в плен могущественнейшего царя Сифакса, отняв столько городов его области и столько городов нашего государства, ты лишил меня обладания Италией, где я безвыходно находился шестнадцатый год. (15) Естественно, твой дух предпочитает победу миру. Я знаю это настроение, более побуждающее к смелому, чем к полезному. И мне некогда улыбалось такое же счастье. Итак, если бы в счастье боги давали и здравый ум, — мы принимали бы в соображение не только то, что случилось, но и то, что может случиться. (16) Если ты забудешь обо всех других случаях, то я являюсь достаточным примером всякого рода непостоянства счастья. (17) Тот, которого ты только что видел стоявшим лагерем между рекой Анио и вашим городом, того ты видишь здесь потерявшим двух братьев, храбрейших людей и славнейших полководцев, под стенами своего почти осажденного родного города, просящим освободить свое отечество от того, чем я угрожал вашему городу. Всякому счастью, чем оно больше, тем менее следует верить. (18) Ввиду того что твое положение благоприятно, наше же сомнительно, для тебя почетно и славно даровать мир, для нас же не столько достойно, сколько необходимо просить его. (19) Лучше и безопаснее верный мир, чем имеющаяся в виду победа: первый в твоих руках, а вторая — в руках богов. Не подвергай минутному риску счастье стольких лет; (20) представь себе мысленно не только свои силы, но и могущество судьбы и переменчивое военное счастье. С обеих сторон будет оружие, с обеих сторон — люди: нигде меньше, чем на войне, исход не соответствует надежде. (21) К той славе, которую ты уже можешь иметь, даровав мир, ты не столько прибавишь в случае победы, сколько отнимешь от нее в случае неудачи. Счастье одного часа может низвергнуть одновременно славу, уже приобретенную, и ту, на которую была надежда. (22) При заключении мира все будет в твоей власти, Публий Корнелий; а в другом случае придется довольствоваться той судьбой, какую дадут боги. (23) Некогда в этой же самой стране Марк Атилий <Римский полководец в первой Пунической войне.>был бы одним из немногих примеров счастья и доблести, если бы, будучи победителем, он даровал нашим отцам мир, когда они просили его; не умея установить меры счастью, не сдерживая судьбы, несшей его вперед подобно невзнузданному коню, он тем позорнее пал, чем выше поднялся. (24) Конечно, условия мира диктует тот, кто дает его, а не тот, кто просит. Но, может быть, мы заслужили того, чтобы нам самим выпросить себе наказание. (25) Мы не отказываемся признать нашим все, из-за чего началась война, — Сицилию, Сардинию, Испанию и все острова, находящиеся между Африкой и Италией. (26) Мы же, карфагеняне, ограничившись берегами Африки, готовы видеть вас господами даже в чужих странах вне пределов Италии, на суше и на море, как это угодно богам. (27) Я не отрицаю, что верность пунийская подозрительна для вас вследствие того, что недавно мы не вполне искренно просили мира и не дождались заключения его. Но в вопросе об уверенности, что мир не будет нарушен, весьма важно, Сципион, кто просит его. (28) Насколько мне известно, и ваши отцы сенаторы отказались от мира в значительной степени потому, что посольство было недостаточно почтенно. (29) Теперь я, Ганнибал, прошу мира. А я не просил бы его, если бы не считал полезным, и вследствие именно этой пользы, из-за которой я просил его, я буду его охранять. (30) И подобно тому, как, начав войну, я принимал меры, чтобы никто не был недоволен ею, пока сами боги не стали завидовать, гак точно я постараюсь, чтобы никто не тяготился добытым мною миром».
Так говорил Ганнибал. Ответ Сципиона был следующий:
(Гл. 31) «Я не обманывался, Ганнибал, относительно того, что при первом намеке на твое прибытие карфагеняне нарушили верность заключенному перемирию и уничтожили надежду на мир. (2) Ты и сам признаешь это, так как из прежних условий мира устраняешь все, кроме того, что уже давно находится в нашей власти. (3) Но как ты заботишься о том, чтобы твои сограждане чувствовали, какое бремя ты снял с них, так и я должен стараться, чтобы, устранив из мирных условий те пункты, на которые они тогда были согласны, они не получили бы их в награду за свое вероломство. Потеряв право на прежние условия, вы еще просите, чтобы коварство послужило вам на пользу. (4) Не отцы наши первыми затеяли войну из-за Сицилии, и не мы — из-за Испании: в первом случае — опасность союзных нам мамертинцев <Жители города Мессаны в Сицилии.>, а во втором — гибель Сагунта <Город в Испании, взятый римлянами.>вынудили нас на святую и законную войну; (5) что вы вызвали нас, признаешь и ты сам, и свидетели боги, которые первой войне дали конец, согласный с божескими и человеческими законами, и настоящей дают и дадут такой же. (6) Что касается меня, то я помню а человеческой слабости, принимаю во внимание силу судьбы и знаю, что все наши дела подвержены тысяче случайностей; (7) но подобно тому, как я признал бы свой образ действий надменным и жестоким, если бы до моей переправы в Африку отверг тебя, когда ты добровольно готов был покинуть Италию и, посадив войска на суда, шел бы ко мне просить мира, — (8) так теперь я вовсе не обязан по отношению к тебе быть предупредительным, так как я чуть не за руку притащил тебя в Африку, когда ты упорно сопротивлялся и все оборачивался назад. (9) Поэтому, если к тем условиям, на которых тогда, по-видимому, мог состояться мир, присоединятся какие-нибудь новые, как вознаграждение за захват во время перемирия кораблей с припасами и за оскорбление послов, то мне будет о чем докладывать военному совету; если же и те условия представляются тяжелыми, то готовьтесь к войне, так как вы не могли переносить мира».

Перевод П. Адрианова

РОМАН СОФОНИСБЫ

(КН. XXIX, ГЛ. 23, 3-24, 3; КН. XXX, ГЛ. 3, 4-5; 12, 1-15; 12, 12)

У Газдрубала, сына Гизгона, существовал с царем Сифаксом не только союз гостеприимства, но и заходил разговор о том, чтобы породниться, именно — чтобы царь женился на дочери Газдрубала. С целью завершить это дело и назначить время свадьбы, так как девушка была уже совершеннолетней для выхода замуж, отправился Газдрубал к Сифаксу; увидев, что царь пылает страстью, — а нумидийцы больше всех варваров склонны увлекаться любовью, — он вызвал девушку из Карфагена, ускорил свадьбу, и, среди пожеланий счастья по этому случаю, с целью к частному союзу присоединить и общественный, между карфагенским народом и царем заключен был клятвенный договор, причем обе стороны обменялись уверением, что у них будут общие друзья и недруги.
Однако, помня, что царь вступил в союз и со Сципионом, и зная вместе с тем, до какой степени умы варваров ненадежны л изменчивы, а также опасаясь, как бы в случае переправы Сципиона в Африку брак не оказался слабыми узами, Газдрубал, пользуясь увлечением нумидийца новою любовью, при содействии ласк девицы добился того, что царь отправил в Сицилию послов убедить Сципиона не переправляться в Африку, полагаясь на его прежнее обещание. Сочетавшись браком с карфагенской гражданкой, дочерью Газдрубала, которого он, Сифакс, видел у себя в гостях, и заключив общественный союз с народом карфагенским, он прежде всего желает, чтобы римляне воевали с карфагенянами вдали от Африки, как они это делали до сих пор, во избежание необходимости для него участвовать а их борьбе и присоединиться к тому или другому войску, отказываясь от одного из союзов: если же Сципион вступит в Африку и придвинет свои войска к Карфагену, то он, Сифакс, должен будет сражаться и за землю Африки, где родился и сам он, и за родину своей жены, за ее отца и пенатов.
(Гл. 24) Послы, отправленные с этим поручением от царя к Сципиону, нашли его в Сиракузах. Хотя он лишился большой поддержки для действий в Африке и потерял большую надежду, однако, отпустив поспешно послов в Африку, прежде чем цель их прихода станет общеизвестной, он дает им письмо к царю, в котором усиленно убеждает его не нарушать обязательств заключенного лично с ним союза гостеприимства и союза, заключенного с народом римским, не попирать права верности, закрепленной рукопожатием, и не оскорблять богов — свидетелей и судей условия соглашения.
[Когда была совершена переправа в Африку, Сципион не оставлял заботы о восстановлении дружбы с Сифаксом, рассчитывая, «не наступило ли уже пресыщение любовью супруги вследствие продолжительного обладания ею» (Ливий). Но Сифакс не столько обнаруживал склонность изменить карфагенянам в случае продолжения войны, сколько предлагал условия мира с ними, — чтобы
римляне ушли из Африки, пунийцы — из Италии. Происходит сражение, в котором римляне с Масиниссой, соперником Сифакса на нумидийское царство, наносят Сифаксу и карфагенянам решительное поражение.]

В то время как Сифакс подъезжал к неприятельским отрядам, пытаясь, нельзя ли остановить бегство, вызвав в своих чувство стыда или подвергнув себя опасности, — лошадь его была тяжело ранена, и он упал; тотчас его окружили, взяли в плен и живым притащили к Лелию, обрадовав этим больше всего Масиниссу.
Цирта была столицею царства Сифакса, и туда направилась огромная масса людей. Масинисса говорил, что если Лелий позволит ему отправиться вперед с конницей и скованным Сифаксом, то он, воспользовавшись всеобщим замешательством, вызванным страхом, завладеет всем; Лелий же с пехотой может следовать за ним небольшими переходами.
С согласия Лелия, прибыв раньше в Цирту, он приказывает вызвать к себе для переговоров знатнейших граждан. Так как те не знали о несчастии, постигшем царя, то ни рассказы о совершившихся событиях, ни угрозы, ни убеждения не оказывали на них никакого действия до тех пор, пока им не показали скованного царя. Тогда-то, при виде такого позорного зрелища, поднялся общий вопль, причем одни под влиянием страха покинули стены, другие, тут же решив искать милости у победителя, открыли ворота. И Масинисса, поставив вооруженные отряды у ворот и важнейших пунктов городской стены с целью закрыть все пути к бегству, пришпорил коня и поскакал к царскому дворцу, чтобы завладеть им.
При входе в преддверие, на самом пороге встречает его Софонисба, жена Сифакса, дочь пунийца Газдрубала. Заметив в толпе вооруженных воинов Масиниссу, выдававшегося средя других как своим вооружением, так и всем внешним видом, она догадалась, что это царь — как и было на самом деле — и пала к его ногам.
«Боги, твоя доблесть и счастье, — говорила она, — даровали тебе полную власть над нами. Но если пленнице позволительно возвысить голос мольбы перед тем, во власти которого ее жизнь и смерть, если позволено ей коснуться его колен и победоносной десницы, то я прошу и умоляю тебя именем величия царской власти, которое недавно принадлежало и нам, именем нумидийского племени, которое когда-то было у тебя общим с Сифаксом, именем богов этого дворца, которые пусть примут тебя сюда при более благоприятных предзнаменованиях, чем те, при каких они отправили отсюда Сифакса, — окажи мне, умоляющей, следующую милость: сам поступи со своей пленницею, как душа твоя желает; но не допусти, чтобы какой-нибудь римлянин распоряжался мною с надменностью и жестокостью. Будь я лишь женою Сифакса, так и тогда я предпочла бы предать себя на волю нумидийцу, уроженцу той же Африки, как и я, чем инородцу и чужеземцу; но ты сам понимаешь, чего должна ожидать от римлянина карфагенянка, да еще дочь Газдрубала! Если нет в твоей власти никакого другого средства, то умоляю и заклинаю тебя — убей меня и тем спаси от произвола римлян!»
Поразительно красивая, она была тогда в поре самой цветущей молодости: поэтому, когда, то обнимая его колена, то хватая его за правую руку, она вымаливала обещание не выдавать ее какому-нибудь римлянину и речь ее походила уже скорее на ласки, чем на мольбы, — сердце победителя не только прониклось состраданием, но, страстный, как вообще все нумидийцы, победитель воспылал любовью к своей пленнице.
Протянув правую руку в знак того, что исполнит ее просьбу, Масинисса вступил во дворец. Тут он стал размышлять о том, как привести в исполнение данное обещание. Не находя возможности разрешить это затруднение, он, под влиянием любовной страсти, решается на поступок необдуманный и неприличный: неожиданно он отдает приказание приготовиться к свадьбе в тот же самый день, чтобы отнять у Сципиона всякую возможность поступить как с пленницею с той, которая будет уже женой Масиниссы.
По совершении брака прибыл Лелий и не только не скрыл своего неодобрения, но сначала хотел было даже стащить Софонисбу с брачного ложа и вместе с Сифаксом и остальными пленными отправить к Сципиону. Однако затем уступил просьбам Масиниссы — предоставить усмотрению Сципиона решить вопрос, судьбу которого из двух царей должна разделить Софонисба.
Когда получено было известие о том, что Сифакса ведут в римский лагерь, толпа воинов высыпала отовсюду, точно смотреть на триумф. Впереди шел сам он в оковах, а за ним следовала толпа знатных нумидийцев. Тут каждый, насколько мог, старался преувеличить могущество Сифакса и славу его народа, возвышая тем значение своей победы.
Взволновало и Сципиона как сравнение прежнего положения этого человека с настоящей его судьбой, так и воспоминание о радушном приеме, о пожатии рук, о заключении союзного договора от имени государства и от своего имени. То же самое придало смелости и Сифаксу в разговоре с победителем. Ибо на вопрос Сципиона, о чем он думал, не только отказавшись от союза с римлянами, но даже сам выступив против них войною, он откровенно признался, что в то время сделал ошибку и поступил безумно, но только не тогда, когда он взялся за оружие против римского народа, — то был уже конец его ослепления, а не начало; тогда он потерял рассудок, тогда выбросил из головы мысль о святости личной дружбы и государственных договоров, когда принял в свой дом карфагенскую женщину. От брачных же факелов сгорел его царский дворец, эта фурия и язва всякими чарами ослепила его, лишила рассудка и успокоилась только тогда, когда сама, своими руками надела на него преступное оружие против гостя и друга. Однако ему, погибшему и угнетенному, служит утешением в несчастии то, что он видит, как та же самая язва и фурия перешла в дом и к пенатам его злейшего врага. Масинисса не благоразумнее и не постояннее Сифакса, а по молодости своей он еще опрометчивее; во всяком случае, своей женитьбой он обнаружил большее неразумие и большую невоздержанность.
Хотя Сифакс высказал это не только под влиянием ненависти к врагу, но также и под влиянием ревности, представляя себе предмет своей страсти во власти соперника, однако же он сильно встревожил душу Сципиона. И действительно, обвинения Сифакса подтверждались тем, что брак устроен был быстро, почти во время военных действий, причем Масинисса не посоветовался с Лелием и не дождался его, и тою безрассудною поспешностью, с какою он в тот же день, в который увидал пленницу-врага, принял ее в законные супруги и совершил брачный обряд перед пенатами своего врага. И тем противнее казался Сципиону этот поступок, что сам он в Испании, несмотря на юношеский возраст, не прельстился красотою ни одной пленницы.
[Сципион вызывает к себе Масиниссу и обращается к нему с укоризненной речью.
Он говорит:]

«Под главным начальством римского народа Сифакс побежден и взят в плен; поэтому сам он, его жена, его царство, земли, города, жители и, наконец, все, что принадлежало Сифаксу, составляет добычу римского народа; и царя и его жену, если бы она и не была карфагенскою гражданкою, если бы мы и не видели ее отца главнокомандующим врагов, следовало бы отправить в Рим, и от усмотрения сената и народа римского зависит произнести приговор над тою, которая, как говорят, оттолкнула от нас царя-союзника и прогнала его на безумную войну. Побори свое сердце! Не омрачай твоих многочисленных достоинств единственным пороком и не подрывай признательности к стольким твоим заслугам поступком, не оправдываемым причиной, побудившей к нему».
Когда Масинисса выслушал эту речь, он не только покраснел, но даже прослезился; сказав, что он, конечно, не нарушит воли главнокомандующего, попросив принять во внимание, насколько позволяет дело, необдуманное данное им обязательство, — ведь он обещал не передавать ее ни в чью власть, — он в смущении ушел из палатки главнокомандующего в свою палатку. Там, удалив свидетелей, он довольно долго просидел, часто вздыхая и издавая вопли, что легко могли слышать люди, стоявшие вокруг палатки. Наконец, ужасно простонав, он призывает к себе верного раба, у которого на сохранении, по обычаю царей, держал яд на случай неожиданных превратностей судьбы, и приказывает, смешав яд в кубке, отнести к Софонисбе, при этом передать ей, что Масинисса охотно исполнил бы свое первое обещание, которое должен был бы исполнить как муж по отношению к жене; но так как сильные люди отнимают у него возможность поступить по своему усмотрению, то он исполняет второе обещание — не допустить, чтобы она живою попала в руки римлян. Пусть она, помня об отце главнокомандующем, об отечестве, о двух царях, за которыми была замужем, сама позаботится о своей участи.
Когда служитель прибыл к Софонисбе с такой вестью, неся вместе с тем яд, то она сказала: «Я принимаю брачный подарок, и притом с благодарностью, если муж ничего больше не мог сделать для своей жены; однако же передай царю, что мне лучше было бы умереть, не выходя замуж, если уж мне грозила смерть». С такою же твердостью сказала она эти слова, с каким бесстрашием, без малейших признаков волнения, приняла кубок и выпила его.
Когда доложили об этом Сципиону, то он, боясь, как бы пылкий юноша с горя не сделал чего-нибудь с собою, тотчас же пригласил его к себе, и то утешал его, то слегка журил за то, что он один необдуманный поступок загладил другим таким же и принял более суровое решение, чем было необходимо. На другой день, желая отвлечь ум юноши от мыслей, волновавших его в то время, он взошел на трибунал и приказал созвать воинов на собрание. Здесь, прежде всего назвав Масиниссу царем и осыпав его самыми лестными похвалами, он наградил его золотым венком, золотою чашею, курульным креслом, жезлом из слоновой кости. Эти почести успокоили душу царя, и в нем возросла надежда в скором времени овладеть всей Нумидиею, по устранении Сифакса.

lib.ru

Тит Ливий и Ганнибал

Тит Ливий и Ганнибал

Выдающийся древнеримский историк Тит Ливий родился в Патавиуме (современная Падуя) в 59 году до н. э. Он происходил из состоятельной семьи, а образование, вероятно, получил в родном городе. Активную творческую деятельность он вел уже в Риме – скорее всего, когда у власти был Октавиан Август, с которым, по словам Тацита, Ливия связывали дружеские отношения.

Несмотря на эти отношения с создателем Римской империи, исследователи считают Ливия убежденным республиканцем. Умер историк в 17 году уже нашей эры. Главным трудом в жизни Тита Ливия стала объемная «История», которую он создавал на протяжении пары десятков лет. Всего было написано 142 книги, но до нашего времени дошло лишь 35. Одну из декад этого сочинения – книги с XXI по XXX – вы держите сейчас в руках.

Раскрыть личность Тита Ливия как историка можно, сравнив его с другим историком – греком Полибием. Тем более что первый активно пользовался при написании своей «Истории» трудом второго. Полибий считал, что исторический труд, во-первых, должен быть глобальным, «всеобщим» – то есть охватывать максимальное количество известных стран.

Это было необходимо для настоящего анализа, сравнения фактов, выявления закономерностей. Во-вторых, греческий ученый полагал, что задача историка – найти причины и следствия событий. В-третьих, по его мнению, исследователь должен был избегать лишних эмоций и риторических отступлений.

В свете этих положений сочинение Тита Ливия несколько тускнеет. Римский историк выбрал для описания лишь Рим. Как он назвал свой труд, достоверно неизвестно, но потомки недаром дали ему название «Римская история от основания города». Все события описываются в нем через призму Рима и интересов его граждан.

Тит Ливий поставил цель – создать монументальный, рассчитанный на века образ римского государства в его историческом развитии – и отбрасывал все, непосредственно с этой целью не связанное. Многие проступки римских деятелей оправдываются в книге Ливия, а их неудачи объясняются объективными обстоятельствами, а не просчетами. По мнению историка, римляне стояли выше всех других народов за счет несгибаемой энергии и могучей жизнестойкости.

Еще более откровенно автор пренебрегает вторым заветом предшественника – искать причины и последствия. Тит Ливий прямо признается, что не собирается этого делать. Пользуясь источниками, в которых есть расхождения, Ливий выбирал наиболее правдоподобную версию из нескольких и следовал ей.

Степень правдоподобности определялась им субъективно, о чем он и сообщал: «Раз дело касается столь древних событий, я буду считать достаточным признавать за истину то, что похоже на истину». Современные историки нарекают на обилие противоречий в самом тексте «Римской истории от основания города».

Один из них пишет: «Подход римских историков к материалу направлен не на изображение фактов, с тем чтобы основать на них познание общих и частных процессов, а, напротив того, на выведение фактов из господствующей идеи, которая определит их подбор и форму… Современное требование верности фактам было бы римским писателям совершенно непонятным».

Тем не менее для изучения истории республиканского Рима труд Ливия – важнейший источник. Политики и мыслители эпохи Просвещения видели в его книге историческое сочинение высшего порядка, поскольку оно характеризовало не частности и отдельные события истории Рима, а ее общий дух и нравственно-патриотический смысл. Недаром Тит Ливий уделяет столько внимания сценам народного подъема и речам.

Книги XXI–XXX «Истории» Тита Ливия посвящены событиям Второй Пунической войны, которую Рим вел против Карфагена в 218–201 годах до н. э. Разумеется, центральным персонажем этой декады сочинения является гениальный полководец древности – Ганнибал. Этого человека заслуженно называют гением войны. Причина не только в большом количестве побед, одержанных им на полях Испании и, главное, Италии.

Дело еще и в стиле, в котором одержаны эти победы. Пунический военачальник творчески подходил к решению любых задач. Он устраивал засады, применял резервы, просчитывал заранее и блестяще реализовывал окружения, производил отвлекающие маневры, усиливал один из флангов за счет ослабления другого и т. д.

Несколько его сражений до сих пор – предмет тщательного разбора в учебниках по военному искусству. Тем более велики его ратные подвиги, что о них мы знаем по словам противников – представителей римской историографии.

Тит Ливий не был современником описанных тут событий и пользовался, как уже было сказано выше, книгой Полибия, «Анналами» Валерия Антиата, а также рядом других сочинений. Для будущих же поколений ученых уже сам Ливий стал источником необходимой информации.

В силу очевидной пристрастности римского историка образ карфагенского полководца приобрел ряд, вероятно, вымышленных черт. Некоторые подробности внешнеполитических отношений и военных действий римлян сейчас считаются откровенной подтасовкой. Римский историк старался изобразить дело так, чтобы в любых конфликтах виноваты были только противники его родины.

Тем не менее Тит Ливий отмечает, например, положительные стороны Ганнибала, подчеркивая те качества, которые совпадали с традиционными римскими доблестями. Автор не сомневается в выдающихся талантах полководца. Вообще же, те места, в которых превозносится полководческий талант великого пунийца, как и слова о большой численности его войск, написаны для того, чтобы подчеркнуть, с какой сложной задачей справились соотечественники Тита Ливия.

Ниже мы попытаемся дать краткое описание деяний Ганнибала с более объективных позиций – с тех, которых придерживается современная историография.

В IX веке до н. э. искусные мореплаватели и торговцы финикийцы, проникшие во все уголки Средиземного моря, основали на территории современного Туниса новую колонию. Они так и назвали ее – Новый город, что по-финикийски звучало как Карфаген. Город был основан выходцами из могущественного Тира.

К тому времени как римляне подчинили себе всю Италию, Карфаген был, пожалуй, мощнейшей державой Западного Средиземноморья. Город насчитывал 700 тысяч жителей. Торговля приносила Карфагену огромные доходы. Его купцы и солдаты проникли в Иберию (Испанию), Грецию и Сирию.

В Испании у Карфагена возникли и свои колонии – например, Гадес (нынешний Кадис). В политической зависимости от Карфагена находилась Ливия, тесные связи установились у него с соседней Нумидией. Политический строй Карфагена можно описать как аристократическая республика.

В III веке до н. э. интересы Карфагена и Рима пересеклись в плодородной Италии. За нее и разгорелась Первая Пуническая война (римляне называли жителей Карфагена пунийцами). По ее итогу в 241 году до н. э. Рим добился победы. Карфаген отказался от претензий на Сицилию и обязался выплатить контрибуцию. На этой войне прославился карфагенский военачальник Гамилькар Барка.

Он возглавил демократическую партию в городе, и он же стал выразителем интересов «партии войны», непримиримой по отношению к Риму. На этих принципах с детства воспитывался и сын Барки – Ганнибал.

Ганнибал родился в 247 году до н. э. Гамилькар взял сына к себе в военный лагерь еще совсем маленьким, там мальчик и воспитывался. Он стал искусным бойцом, прекрасным наездником, отличался в беге. Одновременно Гамилькар заботился и об интеллектуальном развитии своих детей, причем пригласил для них спартанца – таким образом дети воспитывались согласно суровым спартанским обычаям, а с другой стороны, приобщались к великой эллинской культуре.

Ганнибал, к примеру, прекрасно знал греческий язык и литературу. Когда мальчику было девять лет, Гамилькар привел его в храм, где потребовал, возложив руку на внутренности жертвенного животного, принести клятву в том, что он всю свою жизнь посвятит войне с обидчиками Карфагена.

В свое время старший Барка отправился в Иберию покорять местные народы. В одной из стычек он был убит, а его место занял зять Гасдрубал. Когда же смерть настигла и его, главнокомандующим стал 26-летний Ганнибал. Тит Ливий наделяет его и хорошими и дурными чертами.

С одной стороны, автор пишет о смелости, неприхотливости, гибкости полководца. С другой, отмечает: «Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство превосходило даже пресловутое пуническое вероломство.

Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святынь». Конечно, эти слова можно подвергнуть сомнению. Данные о бесчеловечности Ганнибала более ничем не подтверждаются. Некоторые исследователи, наоборот, сообщают об удивительном великодушии пунийца.

По примеру отца и зятя он часто прощал пленных, зарабатывая себе таким образом новых союзников. Его полководческий путь не отмечен вырезанием целых городов, как у Тамерлана, пьянством и развратом, как у Александра. Один из античных авторов даже сомневался в африканском происхождении Ганнибала, учитывая его воздержанность.

«Я приступаю к описанию самой замечательной из войн всех времен – войны карфагенян под начальством Ганнибала с римским народом. Никогда еще не сражались между собою более могущественные государства и народы, никогда сражающиеся не стояли на более высокой ступени развития своих сил и своего могущества» – так Тит Ливий начинает свою XXI книгу, перефразируя начало знаменитого сочинения Фукидида о Пелопоннесской войне.

Вторая Пуническая – действительно удивительная война, а примечательна она в первую очередь личностью и успехами Ганнибала.

Возвышение Ганнибала обеспокоило лидеров аристократической партии Карфагена. Ее вождь Ганнон прямо предупреждал совет старейшин, что нахождение сына Барки в армии приведет государство к катастрофе, поскольку тот слишком кровожаден. На горе Карфагену Ганнон остался в меньшинстве. Впрочем, весь этот рассказ приводит римский автор, приправив его соответствующими эмоциями. Что на самом деле происходило в карфагенском собрании, мы не знаем.

Война с Римом, по сути, началась с конфликта Карфагена с испанским городом Сагунт. Римляне позже настаивали, что, согласно их договору с пунийцами, карфагенские войска не имели права нападать на Сагунт. Пунийцы же, в свою очередь, утверждали, что речь шла только о союзниках Рима, а когда договор заключался – никакого союза Рима с Сагунтом не было.

Так что римляне сами, мол, нарушили договор, когда фактически силой добились от сагунтийских властей заключения этого союза. Кроме того, судя по всему, договор был заключен именно между Гасдрубалом и Римом, а не между Карфагенским государством и Римом – так что совет старейшин вообще отказывался рассматривать договор как официальный документ.

В принципе, у нас нет достаточных оснований, чтобы уличать тут Тита Ливия в фальсификации. Логика событий была такой, что Ганнибал действительно готовил плацдарм в Испании для нападения на Рим. Тот, в свою очередь, старался сделать все, чтобы вытеснить Карфаген из Западного Средиземноморья. В отношении Сагунта и та и другая сторона была агрессором.

В ответ на действия Ганнибала Рим объявил войну Карфагену. Сам же полководец после взятия испанского города весной 218 года до н. э. начал свой знаменитый поход в Италию через Альпы. У Карфагена он потребовал дополнительные контингенты, составленные из африканцев – нумидийцев, пунийцев, мавров, ливийцев. Иберийцев же, наоборот, в большом количестве отправил в Карфаген пополнять местные гарнизоны.

Таким образом Ганнибал как бы произвел обмен заложниками. Он полагал, что воины будут лучше драться вдали от собственных земель. Действительно, в армии Ганнибала на протяжении практически всей войны сохранялась поразительная для такого разноплеменного сборища людей дисциплина.

Беспримерный переход Ганнибала через высочайшие в Западной Европе горы описывали все его биографы. Теодор Моммзен полагал, что карфагеняне воспользовались для него перевалом Малый Сен-Бернар. Вероятно, полководец потерял там почти всех знаменитых слонов и часть армии.

Но его появление в Северной Италии все равно должно было произвести ошеломляющее впечатление на противника. Главным театром военных действий становилась вовсе не Северная Африка и даже не Испания.

Во время похода и после него Ганнибал продемонстрировал умение договариваться с разными племенами и народами. Это было тем проще, что многие из них имели свои счеты с Римом. Римским историкам, разумеется, переход народов на сторону Ганнибала казался не более чем коварством.

Сохранился рассказ, как на одном совете кто-то из военачальников резко возражал против столь опасного перехода из Испании в Италию и даже сказал, что придется учить солдат есть человечину, чтобы дать им возможность добраться до Апеннинского полуострова.

На это Ганнибал немедленно ответил: «Прекрасная идея!» Сказано это было, конечно, в шутку и в подтверждение неумолимого стремления полководца к войне с Римом, но древние биографы проримской ориентации добросовестно переписывали друг у друга рассказ о страшном Ганнибале, который, будучи чудовищно кровожадным, приучил воинов к людоедству.

В чем сходятся все жизнеописатели Ганнибала, так это в признании его удивительных полководческих талантов. Это подтверждается количеством битв, которые он выиграл, находясь с войском в Италии. А был он там полтора десятка лет. Вдали от дома, не получая достаточных подкреплений от завистливого и скаредного совета Карфагена, бросаясь то в одну, то в другую область страны, Ганнибал раз за разом громил римлян.

Общая победа в войне была одержана Римом скорее за счет ресурсов, политической и экономической организации. И в меньшей степени благодаря способностям своих военачальников.

Первый же бой на реке Тичино показал превосходство карфагенянина в тактике. Затем последовала битва на реке Треббия. Здесь Ганнибал преподал второй урок римлянам. Тема его на этот раз была: как использовать засаду и провоцировать противника. В результате сражения вся Цизальпинская Галлия оказалась в руках пунийцев. Еще более показательной стала битва при Тразименском озере.

В ней римский консул Фламиний продемонстрировал верх безрассудства, а его талантливый визави в очередной раз показал себя творчески мыслящим и предусмотрительным командиром.

Около пятнадцати тысяч человек потерял Рим в этой битве, шести тысячам римлян удалось вырваться, но они были настигнуты и окружены пунической конницей, сам консул погиб. Несколько тысяч легионеров разбежались и пробирались теперь в Рим поодиночке или небольшими группами. Потери карфагенян вряд ли превышали две тысячи человек.

После такой катастрофы Рим изменил тактику. Диктатором стал сдержанный и дальновидный Квинт Фабий Максим, прозванный Кунктатором (медлительным). Он решил вести войну на измор. Ганнибал со своей армией, а Фабий со своей ходили по Италии на расстоянии друг от друга.

Но римляне не давали карфагенянам брать важные центры и получать продовольствие. Римские солдаты забывали о страхе перед врагом. Тем временем их войско росло. Недаром один из древних авторов сравнивал легионы с Лернейской гидрой, у которой вместо одной отрубленной головы вырастало две. Впрочем, римлян ожидала еще одна трагедия. Имя ей – Канны.

Битва при Каннах произошла в 216 году до н. э. и стала классикой военного искусства. Фабий Максим уступил место другим командующим, и один из них, Гай Теренций Варрон, погубил армию. В блестящем стиле Ганнибал организовал ложное отступление и последующее окружение противника.

Огромная римская армия была разгромлена. Рим потерял десятки тысяч человек убитыми и несколько тысяч пленными. После Канн римские военачальники стали значительно осмотрительнее. Ганнибал же то ли не захотел, то ли не смог воспользоваться плодами победы. Он отказался двигаться прямо на Рим, чем, согласно источникам, вызвал раздражение у своих соратников.

Следующий этап войны характеризовался более или менее успешными попытками Ганнибала перетянуть на свою сторону города и народы Италии. Иногда это удавалось – иногда нет. В политической игре пунический полководец не превосходил своих противников – у Рима были здесь свои традиции и свои козыри. Подкупами, угрозами или дипломатией римские власти добивались возвращения покорности местного населения.

Македонский царь Филипп не смог оказать пунийцам реальную поддержку, несмотря на заключенный союз. В то же время римляне добились немалых успехов в Испании, Сардинии и Сицилии, куда были направлены значительные силы. У Ганнибала же возникли сложности с подкреплением из Африки.

Совет Карфагена настороженно относился к его победам, продолжая видеть в нем потенциального диктатора. В Италии пунический полководец еще одерживал победы, но уже не столь впечатляющие. В свою очередь и римляне могут похвастаться рядом сражений. О новом командующем Марцелле уважительно отзывался и сам Ганнибал.

В 211 году до н. э. Ганнибал предпринял, пожалуй, последнюю серьезную попытку решительными действиями переломить ход войны в свою пользу: карфагеняне направились к стенам Рима. Так Ганнибал собирался заставить римлян снять осаду с кампанского города Капуя, да и мысль о взятии самой столицы не выходила у него из головы.

Вот тут-то и началась в Риме настоящая паника. «Ганнибал у ворот!» – эта знаменитая фраза казалась римлянам еще пару веков не менее зловещей, чем современникам описываемых событий. Тем не менее сенату удалось оперативно собрать легионы и отбить атаку пунийцев. Другая версия – полководцу помешал сильный дождь. Вскоре римляне взяли Капую, и, в общем, в ходе войны наступил перелом не в пользу Ганнибала.

На последнем этапе войны в римской армии на первый план выдвинулся Публий Сципион. Это был человек незаурядного дарования, настоящий харизматический лидер, порой до безрассудства смелый, но исключительно удачливый. Сципион Младший быстро восстановил положение римлян в Иберии, а в 210 году до н. э. предпринял рискованную, но результативную операцию по взятию Нового Карфагена.

Оба брата Ганнибала, Гасдрубал и Магон, вынуждены были покинуть Иберию. Гасдрубал повторил путь брата, перешел через Альпы, но вскоре погиб в бою с врагом. Умер от ран и второй брат Ганнибала, Магон. Сам полководец был зажат римлянами на юге Апеннинского полуострова.

Рим собирал силы для войны уже на территории Африки. Возвратившийся из Испании Сципион настаивал на этой экспедиции. В его пламенной речи, которую не то цитирует, не то пересказывает Тит Ливий, отражена общая позиция римских историков по поводу важных причин победы их государства: «Ганнибал не надеялся, что к нему в Италии перейдет столько городов и племен, сколько их перешло после каннского бедствия; в Африке у карфагенян все еще неустойчивее: они – неверные союзники, суровые и высокомерные господа.

Мы, даже покинутые союзниками, устояли благодаря собственным своим силам и римскому войску – у карфагенян нет граждан в их войске, у них оплачиваемые наемники, африканцы и нумидийцы, верность их легковесна, мысли переменчивы». На самом деле, 15 лет, проведенные Ганнибалом в Италии, говорят о том, что в его армии были не такие уж ненадежные наемники.

Степень же «высокомерности» Карфагена по сравнению с Римом – вопрос спорный. Скажем так: возможно, аристократы – члены совета Карфагена – действительно были «слишком далеки от народа», не доверяя даже своему лучшему полководцу. Римские сенаторы проявили большую гибкость.

Но до демократических реформ в армии или предоставления италийским союзникам полноценных прав тоже было еще далеко. Осуждение Карфагена в данном случае – это возможность выразить свои республиканские и гражданские симпатии для самого Ливия.

Весной 204 года до н. э. легионы под руководством Сципиона благополучно достигли Утики, города неподалеку от Карфагена. Поняв, что война в Италии для него окончена, отбыл в Африку и Ганнибал. Решающая битва войск пунического полководца и Сципиона произошла в 202 году до н. э. при Заме. Карфаген потерпел в ней сокрушительное поражение.

Даже если римские историки преувеличивают потери противника, дальнейшие события подтверждают, что африканский город не мог оправиться от этого поражения – условия мира, который окончил Вторую Пуническую войну, были тяжелы для Карфагена.

Интересно, что описывая битву, Тит Ливий поднимается до необходимого исторического обобщения: «Прежде чем наступит завтрашняя ночь, они узнают, Рим или Карфаген будет давать законы народам. Не Африка или Италия будет наградою победы, но целый мир».

XXX книга Тита Ливия на этом заканчивается, но Ганнибал не сразу сошел с исторической арены после проигранной битвы при Заме. Вскоре после заключения мира он начал готовить Карфаген к новой войне. Полководец завязал отношения с правителем Селевкидской империи Антиохом, пытался создать антиримскую коалицию.

В 196 году до н. э. он получил высшую государственную должность – стал суффетом. Его реформы были направлены одновременно на ограничение прав аристократов и на укрепление собственной власти. В конце концов политическим конкурентам удалось устранить Ганнибала, которому пришлось бежать из страны под угрозой ареста.

Несколько лет прославленный военачальник провел в гостях у царей восточных эллинистических держав. Рим уже диктовал свои условия и этим правителям. В 183 году до н. э. Ганнибал принял яд, когда царь Вифинии согласился выдать его римскому послу. Через 37 лет в результате Третьей Пунической войны Карфаген был полностью разрушен.

Историю пишут победители. Поэтому и останется Ганнибал в памяти человечества гениальным полководцем, который, однако, представлял державу, обреченную на поражение от более «прогрессивного» Рима. Его противники – граждане «вечного города» – совершили ряд ошибок, но в результате оказались доблестнее и дальновиднее…

А вот если бы современные юристы штудировали пуническое, а не римское право, а эрудиты блистали бы знанием пунических, а не латинских афоризмов, тогда, вероятно, о пуническом полководце и Карфагене в самых восторженных тонах писал бы какой-нибудь Магон или Гасдрубал.

Но все произошло так, как произошло. И поэтому перед вами сочинение римлянина Тита Ливия о карфагенянине Ганнибале.

military.wikireading.ru