Отношения власти и собственности

Отношения власти и собственности

Одно из наиболее распространенных в социальных науках заблуждений – это сведение отношений власти к собственности на средства производства. Особенно широкое распространение данная точка зрения получила в отечественной марксистской науке. В результате вся человеческая история была сведена к пяти сменяющим друг друга формам собственности – первобытнообщинной, рабовладельческой, феодальной, капиталистической и социалистической.

Азиатский способ производства выпадал из этой стройной схемы. Деспот классом быть не может, государство – только аппарат господствующего класса. Где же здесь тогда класс эксплуататоров и кто является собственником средств производства? В конечном счете официально поддерживаемая позиция свелась к следующему. Кто-то обязательно должен считаться собственником. Поскольку тот или иной индивид или группа (государство-класс, бюрократия и т. д.) обладает властью, получает долю прибавочного продукта, значит, эти лица в совокупности и являются собственниками. Если речь идет о древних обществах – времени господства рабовладельческого строя, – такое государство и класс составляющих его лиц следует признать рабовладельческим; если речь идет о средневековье – периоде господства феодализма, – данное государство следует признать феодальным.

Главная ошибка здесь заключается в сведении всех общественных отношений только к собственности. Вне всякого сомнения, собственность является одной из важнейших составляющих социально-экономической системы человеческого общества. Она генетически имеет глубокие социобиологические корни и восходит к механизму территориальности, отражающему витальные потребности любого живого организма (подробнее об этом см. в гл. 2). Собственность регулирует отношения по поводу ресурсов жизнеобеспечения, средств производства, результатов труда. Отношения собственности в человеческом обществе могут выступать в форме нефиксированных культурных норм, традиционного права, формализованных юридических отношений.

Однако вся система социальных отношений не может быть сведена только к отношениям по поводу среды и ресурсов. Общество, как и биологическая система, не просто сумма конкурирующих между собой особей (естественный отбор, война всех против всех, классовая борьба). Анализ функционирования сложных систем в принципе несводим к анализу их отдельных элементов-«клеточек» (именно в этом заблуждался Маркс) или внутренних связей, составляющих эти системы. Следовательно, и общественные системы не могут быть сведены только к собственности на средства производства, так же как и вся история – к пяти типам собственности.

Собственность является лишь одной из сторон общественных отношений. В наиболее развитом виде собственность проявляется при буржуазном способе производства, где капитал и наемный труд в результате длительного процесса отделения условий осуществления труда от непосредственных производителей кажутся расположенными на противоположных полюсах системы. Главные условия существования такого общества – динамичная, саморегулирующаяся товарная экономика, а ее оборотная сторона – разработанная система защиты прав и интересов собственника (правовое государство, принципы частного права, идущие от этики протестантизма, и др.).

Система отношений, в которой системообразующей является собственность, более характерна для западной цивилизации. И буржуазное, и античное, и даже феодальное общества предполагали разработанную систему частного права (истоки которого в римском праве). Пусть законы не всегда соблюдались, существовали многочисленные злоупотребления и правонарушения со стороны судов, государства и господствующей элиты, однако право, законность были фундаментом, на котором зиждилась вся общественная структура. Можно привести немало примеров, когда угнетенные (будь то рабы, колоны или же феодальные крестьяне) обращались в суд на своих более высоких по социальному статусу обидчиков и даже выигрывали тяжбы.

Помимо собственности в обществе имеются другие важные составляющие общественных отношений. Общество – сложная система, функционирование которой как целостности требует создания специфических механизмов регуляции внутренних процессов. Эти механизмы, с одной стороны, предназначены для снятия или сглаживания внутреннего напряжения, возникающего вследствие конкуренции между отдельными индивидами или группами, а с другой стороны, предназначены для разделения функций между индивидами и группами и/или координации их усилий в целях интеграции и сохранения коллектива как самовоспроизводящейся системы, реализации поставленных перед обществом задач. Иными словами, речь должна идти об отношениях иерархии (доминирования) и власти (подробнее см. гл. 2).

Почему советская марксистская наука категорически игнорировала роль власти в структуре восточных обществ и так упорно пыталась свести дискуссию о сути азиатского способа производства к изучению собственности? По всей видимости, ответ здесь прост. Как сами создатели марксистского учения и их более поздние интерпретаторы, так и обычные представители партноменклатуры интуитивно осознавали сходство экономического базиса восточного деспотизма и грядущего коммунизма. Ни при азиатском способе производства, ни при коммунизме нет частной собственности. Но в обоих случаях есть управители и управляемые. На Востоке, выполняя общественно значимые функции, управители постепенно превратились в эксплуататоров. Где гарантия, что при коммунизме не произойдет того же самого? Не случайно сам К. Маркс уклонился от дискуссии по данному вопросу с М. Бакуниным. Отказался, по сути, полемизировать с Г.В. Плехановым и В.И. Ленин на IV съезде РСДРП (1906 г.). В годы правления Сталина вопрос вообще был снят с повестки дня, дискуссия прекращена, а несогласные расстреляны или отправлены на длительные сроки в лагеря. И позднее советские цензоры зорко следили за тем, чтобы крамольные намеки не попадали на страницы книг и научных журналов.

Слабость позиции многих сторонников азиатского способа производства в ходе первой (1925-1931 гг.) и второй (1957-1971 гг.) дискуссий заключалась в том, что, следуя концепции Маркса, они отказывали в возможности существования на Востоке частной собственности. Оппоненты азиатчиков указывали на многочисленные примеры наличия на Востоке разнообразных форм частной собственности, и это являлось основным аргументом в доказательство ошибочности концепции азиатского способа производства. Современные позиции сторонников особого пути развития Востока намного гибче. Они не отрицают наличия частной собственности на Востоке – пример этому недавно вышедший сборник статей на данную тему под редакцией Л.С. Васильева (1998). Различие между Западом и Востоком видится теперь не в отсутствии частной собственности в Азии как таковой, а в глубинных отличиях европейской и неевропейской структур. На Востоке собственность была, но там не существовало надежных гарантий и прав собственности. Не только самые крупные богатеи (так сказать, олигархи), а все собственники были поставлены в зависимость от носителей власти, регулярно являлись объектом произвола, жестоких поборов и конфискаций со стороны администрации.

Любой разбогатевший торговец или иной не причастный к власти собственник хорошо знал, что его существование зависит в первую очередь, и едва ли не исключительно, от благосклонности власть имущих, главным образом – на местах.

Перед нами оскопленная частная собственность и контролируемый всемогущими представителями власти рынок. И то и другое означает, что ни собственники, ни рынок на традиционном Востоке не имели потенций для рождения нового качества – такого, которое было бы сравнимым с тем, что появилось в Европе в виде капитализма.

Здесь (т. е. на Востоке. -Н.К.) частные собственники (а они подчас бывали много более богатыми, чем в Греции и Риме) верно служили власти и были готовы довольствоваться тем приниженным статусом, который имели. Они не знали и не желали знать, что такое свобода, право, гарантии собственности или неприкосновенности личности и т. п. Они хотели лишь одного: существовать и процветать под надежным прикрытием сильной власти, любое требование со стороны которой было для них законом. А власть со своей стороны была заинтересована в существовании частных собственников – но именно таких, какими они были. Заинтересована потому, что рыночно-частнособственнические отношения выполняли под присмотром власти те жизненно важные функции, без которых развитое общество и сильное государство просто не могли бы существовать (Васильев 1998а: 36-38).

Был пересмотрен и вопрос о соотношении частной собственности и политогенеза. Прежде всего необходимо заметить, что открытия субстантивистских антропологов опровергли точку зрения Энгельса, согласно которой государственность возникает из необходимости защиты частной собственности. В предыдущем разделе данной главы было показано, что в первобытности развитие личной собственности сдерживалось различными перераспределительными механизмами, а повышение общественного статуса осуществлялось не напрямую – в зависимости от количества имущества, а опосредованно – через престиж и повышение социального статуса.

Более того, выяснилось, что сложная иерархическая организация власти возникла задолго до появления частной собственности. Изучая особенности политогенеза у самых различных народов Европы, Азии, Африки и Америки, целый ряд как отечественных, так и зарубежных историков и антропологов в период I960-1970-х годов пришел к мнению, что в ранних государствах частной собственности еще не существовало и только с формированием зрелых форм доиндустриальных обществ появляется институт частной собственности (А.И. Неусыхин, А.Я. Гуревич, Э. Сервис, A.M. Хазанов, X. Классен, П. Скальник, Л.С. Васильев, В.П. Илюшечкин и др.; подробнее см. гл. 4).

Возник вопрос, как определять уровень развития этих обществ. В западной науке догосударственные общества стало принято именовать вождествами, а появившуюся государственность – «архаическим», или «ранним», государством. Среди отечественных авторов длительное время была популярна концепция «дофеодального периода» А.И. Неусыхина, позднее большинство вышеупомянутых советских ученых и их последователей (некоторые не без влияния зарубежных коллег) приняли идею о необходимости выделения трех этапов:

* (1) предгосударственного общества, в котором большинство населения уже отстранено от управления обществом («дофеодальное общество», «предклассовое общество», «военно-иерархические структуры», «протогосударство-чифдом», «вождество» и др.);

* (2) «раннего государства», знакомого с эксплуатацией, но не знающего частной собственности («раннеклассовое общество», «раннефеодальное», «варварское» или «сословное» государство и проч.);

* (3) традиционное государство, знакомое с частной собственностью («зрелое государство», «сословно-классовое общество» и т. д.).

Но если частная собственность появляется только на третьей из выделенных стадий, в период уже сложившегося доиндустриального государства, на основе чего тогда складываются отношения эксплуатации в ранней государственности? Этот вопрос был обстоятельно исследован Л.С. Васильевым (Васильев 1982; 1983). Васильев исходит из развиваемой им билинейной теории социальной эволюции. Он полагает (см., например, вышеприведенные цитаты), что западная цивилизация основывалась на частнособственнических отношениях, а государство являлось инструментом в рамках господствующего класса. На Востоке частная собственность была усеченной, подчиненной, а отчуждение прибавочного продукта осуществлялось на основе «ренты-налога». Опираясь на разработки антропологов-субстантивистов, Л.С. Васильев пришел к выводу, что «рента-налог» восходит по своей сути к редистрибутивным отношениям. Обладающий правом перераспределения политический лидер не является собственником средств производства. Однако он – в силу выполняемых должностных функций – распоряжается ими и может передоверять свои полномочия помощникам, руководителям структурных подразделений, старейшинам деревень.

Возникает хорошо известный специалистам феномен перекрывающих друг друга прав на землю: одна и та же земля принадлежит и обрабатывающему участок общиннику, и общине в целом, от имени которой ее распределяет старейшина, и региональному вождю, который стоит над верховным старейшиной и поручает ему делить эту землю, и, наконец, верховному собственнику, без согласия которого тоже обойтись невозможно… это явление обычно никого не смущало, ибо подтверждало то, что было нормой: земля не является частной собственностью, она принадлежит всем, но в строгом соответствии с той долей владения, власти над ней, которой реально располагал каждый из ее владельцев, снизу доверху (Васильев 1982: 83).

При этом складывается тенденция превращения регулярных подношений общинников в «ренту-налог», а общественных работ в отработочную повинность. Иными словами, речь идет о становлении феномена иерархического владения средствами производства в соответствии с занимаемым местом в общественной иерархии. Данное явление было предложено Л.С. Васильевым именовать термином «власть-собственность». В социобиологической подоснове данного процесса, по всей видимости, находятся потребности в установлении асимметричных иерархических связей, стабилизирующих сообщество как систему, территориальное поведение, а также индивидуальное стремление особей к доминированию (подробнее см. гл. 2).

Вследствие этого власть-собственность можно определить как феномен, дающий возможности перераспределения и использования человеком собственности (коллективной, государственной, общенародной и т. д.) в силу его должностной власти и статуса.

Власть-собственность была распространена не только в доиндустриальных обществах. Она существует во всех редистрибутивных обществах (т. е. в обществах, где главенствующим является не частная собственность и рыночная экономика, а перераспределение продуктов по вертикали). Она существует и в плановом индустриальном обществе, где именно причастность к власти, к каналам перераспределения, но не к собственности, дает человеку право на пользование и обладание теми или иными вещами или привилегиями.

Данная сторона института власти-собственности применительно к современным обществам хорошо была отражена М. Вселенским в его эссе о советской номенклатуре.

Главное в номенклатуре – власть. Не собственность, а власть. Буржуазия – класс имущий, а потому господствующий. Номенклатура – класс господствующий, а потому имущий. Капиталистические магнаты ни с кем не поделятся своими богатствами, но повседневное осуществление власти они охотно уступают профессиональным политикам. Номенклатурные чины – сами профессиональные политики и, даже когда это тактически нужно, боятся отдать крупицу власти своим же подставным лицам. Заведующий сектором ЦК спокойно относится к тому, что академик или видный писатель имеет больше денег и имущества, чем он сам, но никогда не позволит, чтобы тот ослушался его приказа (Восленский 1991: 113-114).

Стоит человеку оказаться исключенным из институтов власти, как он автоматически лишается всех былых привилегий и благ. Все, чем он был наделен при назначении на пост (дача, квартира, персональная автомашина, «вертушка», санатории и т. д.), становится для него недоступным (см., напр.: Афанасьев 1997: 183). Следовательно, отношение к собственности чиновника оказывается производным от власти, от того места, которое он занимает в официальной иерархии.

Тот факт, что имеющиеся в распоряжении блага не являются его собственными, подсознательно хорошо понимался представителями советской партноменклатуры.

Хотя завсектором будет занимать, как правило, из года в год одну и ту же дачу, он всегда помнит, что дача – не его… Иметь ее не принято, так же как и частную автомашину. Формального запрета нет, но это рассматривается как вольнодумство и как неуверенность в своем номенклатурном будущем (Вселенский 1991: 305).

Только после развала СССР сложились условия для реализации давней мечты номенклатуры – превращения власти в собственность. Однако и до настоящего времени редистрибуция, возможность того или иного должностного лица направлять разнообразные ресурсы и денежные средства по тем или иным каналам играет важную роль в приобщении власть имущих к разнообразным материальным благам.

www.e-reading.mobi

Отношения власти-собственности

Борьбу претендентов вели в первую очередь олигархические группировки в Москве, доминировавшие в российской политике на государственном уровне14. Даже помощники Ельцина так думали: «Победа Б. Ельцина на выборах 1996 года не стала повторением его триумфа 1991 года. [. ] стране пришлось заплатить за эту победу резким усилением олигархических кланов, мучительным, растянутым на четырехлетний срок прощанием с “эпохой Ельцина”»15. БАБерезовский, один из первых олигархов, дал пищу для этих разговоров осенью 1996 г., обронив замечание, что семь банкиров контролируют больше половины российской экономики и играют главенствующую роль в политическом процессе16. По мнению многих наблюдателей, олигархи представляли собой очень маленькую (не больше десятка человек) группу тесно связанных друг с другом, сказочно богатых, политически влиятельных бизнесменов. Это было грубым упрощением гораздо более сложного явления, но отражало основное — тот факт, что Россией управляла немногочисленная элита, объединенная отношениями власти и собственности.

Возникновение олигархии в постсоветской России никого не должно удивлять. Такое развитие событий должно было стоять на первом месте среди возможных сценариев будущего страны в 1991 г. хотя бы потому, что Россия большую часть своей истории управлялась олигархией того или иного рода. Царь и бояре Московской Руси, император и аристократия Российской империи, генсек и номенклатура Советского Союза образовывали олигархии. От западных аналогов эти олигархии отличало почти полное отсутствие частной собственности (исключая период с конца XVIII в. до большевистского переворота 1917 г.). Практически вся собственность в России до советского периода принадлежала царю, а в советский период — государству. Власти предержащие даровали отдельным лицам право пользоваться собственностью при условии их службы царю или государству. Иными словами, право пользования собственностью обусловливалось той или иной формой служения государству. Вспомним еще раз слова М. Восленского из его классического труда о номенклатуре: «Главное в номенклатуре — власть. Не собственность, а власть. Буржуазия — класс имущий, а потому господствующий. Номенклатура — класс господствующий, а потому имущий»17.

Эта связь между властью и собственностью сделала Россию практически по определению коррумпированным обществом. На протяжении большей части ее истории не было ясного различия между понятиями суверенитета (власти над народом) и владения (права распоряжаться собственностью), между политикой и бизнесом, сферами общественного и частного. От государственных чиновников ожидали, что они будут пользоваться своим служебным положением для личного обогащения; многие из них — особенно в низшем звене — попросту вынуждены были брать взятки, чтобы поддерживать более или менее приличный уровень жизни.

Ельцин мог нанести последний удар советской олигархии, уже ослабленной и приведенной в смятение реформами Горбачева. Он мог распустить Коммунистическую партию Советского Союза — центральную структуру советской олигархии. Но он не сумел уничтожить или кардинально изменить отношения власти-собственности, исторически вскармливавшие российские олигархии.

В первые несколько лет после распада Союза доступ к власти имел решающее значение для того, чтобы получить собственность и составить состояние, в значительной степени из-за формального контроля государства над большей частью собственности, того способа, каким приватизировалась государственная собственность, незрелости и недостатков российской рыночной экономики, торговой и валютной политики государства1″. Так, например, доступ к власти играл важную роль в получении лицензий и разрешений заниматься прибыльной, высокорентабельной деятельностью, например:

• экспортом по мировым ценам товаров, приобретенных по низким, контролируемым государством внутренним ценам. Скажем, внутренние цены на нефть в России весной 1992 г. составляли 1 % от мировых цен. К началу 1995 г. они поднялись только до трети мировых цен;

• импортом так называемых товаров первой необходимости по специальным тарифам. Российские импортеры зерна, к примеру, платили только 1 % от мировых цен на ввозимое зерно, но могли продавать хлеб по обычным внутренним ценам. Специальные тарифы были отменены в 1993 г.

• получением государственных кредитов от Центрального банка. Такие кредиты в сентябре 1993 г. были приостановлены во всех сферах кроме сельского хозяйства19.

Не менее важное значение доступ к власти имел для получения чрезвычайно выгодного статуса «уполномоченного банка». Такие банки представляли собой частные коммерческие банки, которым давалось право работать с бюджетными средствами центрального, регионального или местного правительства. Они, к примеру, вели счета налоговых, таможенных органов и министерства финансов. Эти банки получали огромные прибыли, задерживая бюджетные трансферты, с тем чтобы их менеджеры успели «прокрутить» деньги, вложив их в высокодоходные государственные ценные бумаги. Некоторые из них наживались, давая займы различным государственным учреждениям (за счет хранящихся у них средств других государственных учреждений)20.

Наконец, доступ к власти много значил для успеха процесса приватизации, неизменно сводившейся к сделкам «среди своих». В конце горбачевского периода началась так называемая номенклатурная приватизация: партийные и государственные чиновники попросту экспроприировали государственную собственность в свое личное пользование. Ваучерная приватизация 1992-1994 гг. поставила этот процесс на правовую основу, но в результате политических компромиссов львиная доля приватизированной собственности оказалась в руках управленцев советской поры21.

Следующий этап, «приватизация за наличные», печально прославился сделками в узком кругу. Наиболее известный эпизод — программа «залоговых аукционов» в конце 1995 г., благодаря которой несколько захвативших удобную позицию финансистов получили контроль над ведущими нефтяными компаниями и другими предприятиями стратегического значения по заниженным ценам. Согласно этой программе, разработанной правительством совместно с рядом финансистов, банки должны были ссужать государству деньги в обмен на право управления государственными паями на определенный срок Если государство не вернет кредит по истечении срока, банки имели право продать паи, поделив выручку с государством. Выдачу кредитов и продажи предполагалось осуществлять на конкурсной основе. Как правило, банки, выбранные государством для организации аукциона, и выигрывали конкурс22. По словам одного из крупнейших банкиров, победители на аукционе всегда были известны заранее: «Речь в чистом виде шла о “назначении в миллионеры” (или даже в миллиардеры) ряда предпринимателей, должных по замыслу стать главной опорой существующего режима»23.

На протяжении всей ельцинской эпохи власть и собственность оставались тесно взаимосвязаны, поскольку институционализация правового государства шла медленно, законодательство было противоречиво и применялось избирательно, а судебная система была плохо развита. Мало того, что права собственности недостаточно защищались законом, — бизнес без нарушения тех или иных законов был практически невозможен, и поэтому бизнесмены искали себе политических патронов либо сами становились политиками, чтобы защитить свою собственность24. Им приходилось активно заниматься политикой, чтобы свести к минимуму возможность прихода к власти политиков, которые были бы враждебны их интересам и могли (в том числе манипулируя законом) поставить под угрозу их права собственности.

В отношениях власти и собственности изменилось только то, что, в отличие от советского периода, они перестали быть односторонними. Не только власть могла быть превращена в собственность: собственность тоже конвертировалась во власть. Несмотря на то что права собственности были определены весьма нечетко, власть имущие уже не могли так запросто лишить собственника этих прав, как в советское время. Более того — политики нуждались в ресурсах (особенно денежных) для своих избирательных кампаний и прочей деятельности, позволявшей им удержаться у власти, и это давало собственникам некоторые рычаги влияния на носителей власти.

В результате столь неразрывной связи власти и собственности вокруг Ельцина как единственного символа легитимной власти в стране (после того как он положил конец двоевластию в 1993 г.) очень быстро сложилась новая олигархия. Она приняла форму могущественных, хотя и довольно рыхлых, политико-экономических коалиций, контролирующих ключевые позиции в центральном правительстве, финансовый и промышленный капитал, средства массовой информации, информационные службы и инструменты принуждения. К осени 1995 г. появилось четыре главных политических игрока общегосударственного масштаба, вступивших в ожесточенную борьбу между собой за ключевые места в правительстве и прибыльные экономические ресурсы. (Ельцин не был прямо связан ни с одним из них. Он стоял над ними, выступая арбитром в их спорах, время от времени вмешиваясь в их конфликты с целью урегулирования, восстановления равновесия, стараясь сохранить или расширить собственное пространство для маневра.)25 Коалиции были таковы:

• Черномырдинская коалиция, объединяющая представителей государственной бюрократии, не считая экономико-политического блока, и возглавляемые промышленниками финансово-промышленные группы, такие, как гигантская газовая монополия «Газпром» или ведущая нефтяная компания России «Лукойл», которые выросли из прежних советских отраслевых министерств;

• Лужковская коалиция, или Московская группировка, заинтересованная в контроле московской мэрии над ключевыми политическими процессами и экономическими ресурсами Москвы;

• Коалиция Коржакова-Сосковца, охватывающая металлургический (особенно алюминиевый) сектор, экспорт оружия и аппарат безопасности президента;

• Непрочная коалиция Чубайса-Березовского на основе экономико-политического блока в правительстве и новых, возглавляемых банками финансово-промышленных групп, контролирующих большинство важнейших всероссийских СМИ, таких, как группы «Альфа», «Интеррос», «Мост», «Роспром».

Коалиции оказались непостоянными. В течение следующих пяти лет ожесточенная борьба за власть и собственность разрушила некоторые из них и привела к формированию новых. За это время произошло три крутых поворота. Первый стал результатом яростной схватки коалиции Коржакова-Сосковца с тремя другими за главную роль в переизбрании Ельцина и дивиденды от его ожидавшейся победы на выборах 1996 г. Она закончилась драматическим столкновением в промежутке между первым и вторым турами голосования, уничтожившим коалицию Коржакова-Сосковца (и-тот, и другой были сняты со своих постов в правительстве, а вскоре потеряли и контроль над ресурсами, некогда сделавший из них такую сильную группировку).

В победе над коалицией Коржакова-Сосковца таились семена разрушения и коалиции Чубайса-Березов — ского, ключевые фигуры которой повздорили из-за раздела собственности. Это был второй поворот. Его кульминацией стал аукцион по продаже контрольного пакета акций государственной телекоммуникационной компании «Связьинвест» летом 1997 г. Спор за этот пакет вылился в настоящую «информационную войну», которая закончилась тем, что многие ближайшие соратники Чубайса слетели с важных правительственных постов, а Березовский был удален из Совета безопасности.

Последний драматический перелом произошел в результате финансового кризиса в августе 1998 г. Этот кризис потряс до основания тогдашнюю коалиционную структуру, разбил ее на отдельные составляющие, из которых постепенно сложились две большие коалиции — одна вокруг Примакова и Лужкова, другая вокруг Ельцина и Путина, — вступившие в борьбу за кандидатуру преемника Ельцина26.

Яростная борьба среди элит пагубно сказалась на дисциплине и эффективности правительства, поскольку само правительство и стало главной ареной, на которой олигархические группировки состязались за политическое и коммерческое превосходство. Они старались пропихнуть на ключевые должности своих сторонников или купить поддержку должностных лиц. Из-за этой борьбы правительство оказалось расколото и неспособно ни выработать, ни провести в жизнь политику, которая позволила бы заняться лечением обостряющихся социально — экономических болезней России.

all-politologija.ru

Власть собственности

Фото: «Новая газета»

О бесконечности переделов и шансах на выход

Успехи в консолидации режима не отменяют рисков с плохими сценариями. «Легитимность», нагнетаемая имперским порывом, зашкаливает, но чревата эффектом шампанского – и это знают. О положении на фронтах холодной гражданской войны говорят истерики запретительства и пропаганды, учебные репрессии, глубоко эшелонированная оборона от покушений и переворотов. Плюс бюджеты силовиков и чудеса фортификации в городе: надолбы у зданий АП, проволока в Останкино, редуты и флеши Манежной. И надрывное «Не Москва ль за нами?» со слезами на глазах. Дух генерального сражения возвращает к главным проблемам. Сращивание власти и собственности – из первых в списке.

Груз обладания

Проблема любой власти – можно ли из неё уйти. Даже самых сытых и легкомысленных ночами посещают кошмары: как мы во всю эту благодать попали и чем дело обернётся? Власть и собственность бывают так связаны, что собственность исключает сменяемость.

Когда-то из Кремля уходили прямиком в гроб (Хрущев – отдельный казус). При Сталине исход из власти был равен уходу из жизни. Потом произошла «конверсия смерти», и ротация кадров стала функцией от естественного вымирания. Были аскеты и гуляки, но с собой много не уносили (знаменитые 500 руб. на сберкнижке Молотова). Горбачев первым ушёл из власти не очень легко, но налегке. Отягощениями Ельцина можно пренебречь, гарантии «семье» ничтожны на фоне нынешних накоплений и запросов по их обслуживанию.

Сейчас клановая собственность не позволяет оставить власть при всём желании («устали», «уходим» и пр.). Режим замкнут на харизму и крайне персонифицирован (что тоже самозащита – от своих). Третий срок был мотивирован падением рейтингов и страхом: «не удержит». Сейчас любая операция «преемник» наложится на спад или обвал, что увеличивает риски в разы. В том числе шансы предательства: итоги правления придётся на кого-то списывать, и тут может не хватить происков госдепа. И тогда все заработанное на галерах рабами народа потянет на дно.

Методические указания

Тема контроля и собственности затерта, к ней сами липнут ярлыки экономического детерминизма, вульгарного истмата и т.п. А зря.

Экономический детерминизм даже в редуцированном виде бывает уместен. Чтобы отрабатывать идеальный план – ценности, веру, принципы – надо для начала этот план иметь как реально значимый. Какой Вебер, какая «Протестантская этика. », если предмет этикой не озабочен вовсе, а дух недоделанного капитализма меркантилен до жлобства! Вульгарный материализм бывает свойством жизни, а не аналитики.

Тема не приватизирована истматом. Символический обмен, экономия дара, стационарный бандитизм государства, туземные версии карго-культа и потлача, асабии, давлы и мулка – все это не исключает обращения власти в собственность и обратно. Редкостный гибрид отвязанного постмодернизма с воспроизводством ритуалов примитивных культур. Передовой российской и мировой науке ещё предстоит провести классические категории через неклассические модели. Там много откровений – если не упираться в видимость политологии инсайдеров и комментаторов.

Тем более не сводится эта тема к владениям президентов РЖД и РФ, дочерей прокуроров, друзей вождя и всей «вертикали». Надо смотреть длинные волны истории и архетипы сознания, структуры повседневности и микрофизику власти, травмы и комплексы. Поверхностная аналитика повторяет убогость изменений – и усугубляет её.

Первоначальные накопители

Тоталитаризм в СССР выжег культуру собственности дотла (в отличие от стран народной демократии). Уже поэтому «справедливая приватизация» с самого начала была у нас под вопросом. Пока никто не нарисовал приличной модели, реализуемой в условиях пожара и в тех взаимоотношениях правительства и Верховного Совета.

Захват – классика первоначального накопления. Россия, оставаясь на месте, переместилась тогда на свой Дикий Запад, с той лишь разницей, что право кольта у нас заменили связями и правом калашникова.

Но стреляющая от бедра Америка энергично создала правовую культуру, чтобы защитить собственность наследников, которые стреляли уже не так быстро. Теоретически и мы могли бы. Курс сломали именно переделы, когда грабят уже не общее, а частное, не колхозное, а моё, не все вокруг, но адресно. Это новое качество связки власть-собственность и особые проблемы с легитимностью.

К первой приватизации в целом отнеслись снисходительно. Потеря личных сбережений переживалась острее, чем когда из-под носа уводили заводы. Нередко это выглядело как простое переоформление хозяев. Не было яростного отторжения: к общему у нас давно не относились как к своему. Считалось нормальным отщипнуть кусок – кому какой по зубам, материалами или изделиями, просто рабочим временем. На даче у главного инженера авиационно-космического гиганта весь садовый инвентарь был, естественно, из титана. Советское прихватывание и постсоветская приватизация отличались масштабом, но не по сути.

Сказывалось и отношение к закону. Нормы писали так, что выполнить их в полном объёме было нельзя. Когда все немного преступники, солидарное чувство вины и уязвимости дисциплинирует, в том числе политически. А если и сплачивает, то на заговор молчания, но не бунта. На баррикады не пошли – при всех обидах дележа и попытках растравить эти обиды до бунта.

Передел внес в процесс обратимость. До этого был примерно понятный вектор, хотя и с возвратно-поступательными колебаниями. Но вдруг оказалось, что в России при любом продвижении можно вернуться в какое угодно прошлое. В экономике и политике все можно переиграть – и это поддержат (если грамотно поработать с сознанием).

Кредитная история страны испорчена. Теперь в любом соглашении будут закладываться на эту нашу дурную идентичность и отсутствие настоящих скреп.

Гордость паче жадности

Все началось с идеи обуздания олигархата, решившего купить на корню политику и государство. Но не получилось самим удержаться от передела власти и собственности. Это трудно: взять под контроль потоки – и не перенаправить их куда следует. Видишь себя щёлкающим клювом, когда мимо пролетают целые состояния.

Однако проблемы с самоуважением бывают сильнее стяжательства. Когда накачка образа крутизны становится компенсацией, местью за травмы, власть соблазняет на реванш ещё и в бизнесе. Это, кстати, один из мотивов сверхобогащения, объясняющий наивное «куда лезет?» и «сколько ещё?». Соревнование амбиций – это тоже экстремальный спорт, и в нем случается все та же грязь: от допинга, шантажа и подкупа судей до членовредительства.
Другой вопрос – судьба призов. Нужна культура, чтобы заниматься благотворительностью, как Гейтс, Сорос или Зимин. Но трудно да и нелепо раздавать богатство, созданное обиранием стариков и больных. Или шоферни. Жертвователь, поднявшийся на крысятничестве, – образ внутренне противоречивый. Воровство исключает идею делиться чем-либо, включая монополию показной «щедрости».

Делиться властью в таких условиях и вовсе странно. Но настоящая сила – это когда дают, а не берут.

Меценатство скорее является свидетельством твёрдой руки и характера, чем хватательный рефлекс. Это та воля, которая оставляет после себя не позор, а славу. Бескорыстие и самоотверженность необходимы для реформ, если они вообще возможны. Следующий президент России будет по натуре благотворителем – или её не будет вовсе.

Дары коррупции

Проблемы с благотворительностью не исключают «экономики дара» – культуры обмена вне бартера и рынка. В свое время у нас искали «административный рынок» в не совсем рыночной среде. Сейчас, наоборот, видимость рынка прикрывает дипломатию даров – ритуал примитивных обществ. Gift economy цвела ещё в советское время: «славный подарок получили. ко дню. ». В этой логике ценности не обмениваются, а поступают «безвозмездно», по доброй воле дарителей: партии, государства – или вождя племени. Сейчас, при развитой демократии, подарки детям, заводам, городам и целым отраслям стали глубоко личными («вождизма дарения», а тем более его монополизации не было даже при Брежневе). Это может быть платье девочке или доля в бюджете силовой отрасли, но встречный дар – признание и лояльность. При всём антураже это чистый потлач: «настоящему индейцу завсегда везде ништяк».

Подобные отношения естественны в экономике ренты. Когда богатство не производится людьми, а черпается из недр, даже в ситуации найма государство видит себя дарителем, инстанцией «распределения незаработанного». И это понимают. Старшее поколение терпеливо переживает ограничение индексации, отъем накопительной части и пр. Пенсии не считаются чем-то заработанным и потому неотчуждаемым. Это тоже дар, который каждый месяц возобновляется — или не возобновляется. В этой же логике, например, министерство-прачечная пытается регулировать идейный контент в системе госзаказа по принципу «кто кого ужинает. ».

Бюджет публичных услуг и проектов государства также становится дарением. Осчастливленные тендерами и траншами – гигантское страждущее племя, правительство – коллективный вождь.

Авторитет вождя определяется качеством подарков, общих или избирательных. Подарки бывают прямыми или косвенными. В качестве дара может выступать сама ненаказуемость коррупционной инициативы – и в элитах, и en masse. Людям дарят не деньги, но индульгенцию. Чем масштабнее и откровеннее ненаказуемое присвоение, тем выше авторитет вождя.

Однако весь этот потлач упакован в почти цивилизованную норму, сопровождается риторикой рынка, закона и пр. Формально здесь исключён даже конфликт интересов – хотя и без понимания «принципа китайской стены», требующего отслеживать конфликты интересов на самых дальних подступах, а не на уровне детей и жён. При всех превращениях здесь нельзя относиться к упаковке как к чистому декору и простому карго аборигенов. Именно упаковка допускает такие странности, как казус Васильевой или расследования ФБК. Формой здесь демонстративно пренебрегают, но именно она создаёт то чудовищное скрытое напряжение, которое превращает уход в неразрешимую проблему. Такой гибрид ритуала и нормы может поворачиваться разными гранями, и именно это делает смену власти чреватой катастрофами, личными и общественными. Как если бы к вождю племени могли вдруг прийти с аудитом по правилам совсем другой бухгалтерии.

Дефект колеи

Спад обостряет отношения власти и собственности. Одной рукой государство судорожно обирает население, а другой раздаривает остатки резерва. Ресурсоемкие проекты запускаются с редкой щедростью, и их адресность все более откровенна, как с «Платоном». В дарение идут новые вотчины, но одновременно начинают сокращать штат и содержание в силовых структурах, а это уже как отнимать подарок.

Дух племени, живущего дарами и мифами, пока преобладает, но кризис неизбежно напомнит о формальной оболочке от совсем другого «экономического тела» – без перьев. По мере сжатия даров системной коррупции система просто перестает работать. Уже сейчас она очищена от специалистов и утрамбована универсальными менеджерами, обученными эффективно осваивать бюджеты, но ничему более. Это особая, безжалостная порода людей с холодными глазами и липкими руками, которых уже сейчас явное перепроизводство. Когда часть этих людей окажется на улице, а потом и выйдет на улицу, власть будет с тоской вспоминать про белые ленты и зубную эмаль.

Страна опять перед выбором: никто не хочет революции, но наш опыт учит, что бархатные варианты чреваты имитацией изменений, контрреформами и реверсом в тот же «стратегический тупик». Здесь две крайности: судами и посадками отобрать все нажитое беспардонной конвертацией власти в собственность – или же ещё раз закрыть на все глаза, признать передел легитимным, а дальше жить с чистого листа и с чистой совестью, разделив власть и собственности, искоренив конфликты интересов.Не получится ни то, ни другое.

Первый вариант предполагает массовость репрессий (пусть вполне справедливых и законных), сравнимую со зверствами сталинской поры. И всегда будет неясно, где тут остановиться внизу, в бесконечности «серых» ситуаций.
Второй вариант легализует не только собственность, но и безнаказанность. И тогда это провокация для новой власти, с теми же соблазнами и впадением в дурную бесконечность переделов.

Обостряя ситуацию и чувства, кризис вызывает эффект шампанского, и от праздника остается липкая пена на полу. Многое зависит от того, каким вырисовывается проект разделения власти и собственности – или их нового передела. Хотя бы потому, что это вопрос ожесточённости сопротивления необходимым реформам. Компромисс сложнейший и отвратительный, но это тема отдельного разговора.

www.novayagazeta.ru